— Ах, ты, паскуда! Басаевская морда! — вдруг заорал Трофимов, что есть силы пиная мёртвого боевика в бок. — Гляди, что я у падлы нашёл! Нож Карасика!
Свят и Елага мгновенно обернулись. Да, это был он, нож капитана Карасика. Один из тех, которые Путин вручал офицерам на Новый год в Гудермесе.
— Сволочь! Сволочь! — выкрикивал Конфуций, не помня себя. — Падла!
«Собровец»" в неистовстве дошёл до ручки, на губах выступила пена, он задыхался и в слепой ярости продолжал топтать врага.
Через полчаса уже ничего нельзя было разобрать. Отовсюду раздавался мат-перемат, постоянно заглушаемый бешеной стрельбой и взрывами ручных гранат. В этом аду невозможно было определить, где чужие, где свои, каждый двор превратился в западню; каждое окно, каждый подвал таили смерть, огрызались огнём… Cолдаты били наугад по оконным амбразурам домов и сараев, чтобы успеть убить хоть кого-нибудь, прежде чем вражеская пуля настигнет их самих.
— Чего заховались, обормоты! Все отходим! — заорал на них, невесть откуда появившийся с пулемётчиком Пашкой Никоновым, запыхавшийся раскрасневшийся старший лейтенант Тимохин. — Пацаны, раненого тащите до мечети, там за углом «бэшка» стоит, а мы подмогнуть Исаевым, прикроем вас.
Подхватив десантника и озираясь по сторонам, Свят с Елагиным и Виталькой Приданцевым мигом доволокли его до «бэхи», которая за облупленной мечетью в ожидании их ревела и вся дрожала, рыгая вонючим дымом. На броне уже лепились несколько закопчённых бойцов…
Потом они вытаскивали из-под огня на соседнюю улицу, где были свои, тяжелораненого Трофимова. Он, как и остальные, что двигались под прикрытием «бэшки», попал под разрыв выстрела РПГ. Пробирались за тлеющими развалинами домов, развороченными курятниками и сараями, спотыкаясь на битом кирпиче, цепляясь за разодраную сетку из «рабицы», лавируя между трупами, кучами дымящегося хлама и торчащими ветками обугленных яблонь и слив. «Конфуций» потерял много крови — был серый как воск. Его прокушенные от боли губы, ярким красным цветком выделялись на неподвижном лице. Он между стонами неустанно твердил, обращаясь к Чахе:
— Я должен выкарабкаться… Ты слышишь, Славик? Я должен…
Через несколько домов от них шла яростная перестрелка, изредка перекрываемая взрывами вогов и выстрелами «бэтээра…»
Свят очнулся от неприятного звука, от какого-то странного скрежета. Сел на койке, свесив ногу. В углу, закинув руки за голову, громко сопел и мычал во сне Пашка Голов. В темноте тихо всхлипывал Макс, накрывшись с головой одеялом. Странный скрип доносился от окна, где лежал загипсованный Вишняков.
« Черт! Как же он не догадался. Ведь это Михалыч зубами скрипит».
Свят, опустив голову, уставился на свою ампутированную выше колена ногу. «И почему, он тогда наступил на эту, будь она проклята, сплющенную ржавую консервную банку? Какая сука успела подгадить!»
Взрывом оглушило, разметало, отбросило в колючий кустарник. Вместо ступни — страшное месиво, кровавые лохмотья и адская боль. Секирину и Чахе повезло, почти не зацепило, а вот Трофимову нет: осколки пришлись тому в спину. Если б он носил «броник», наверняка, остался бы жив. Но он всегда говорил, пусть лучше пуля его продырявит навылет, чем в «бронике» переломает все кости.
Свят не помнит, как матерился, перетягивая ему ногу, Володька Кныш; как настойчиво хлопал его по щекам легко раненый Чаха, чтобы он не ушёл в «отключку». Единственное, что он запомнил, как по двору носились, кудахча, обезумевшие куры…"
Нащупав в изголовье койки костыли, Свят встал и, оперевшись на них, вышел в длинный тёмный коридор. Медленно доковылял до стола дежурной сестры. Эллипс света от настольной лампы выхватывал из темноты склонённую над книгой светлую аккуратненькую головку медсёстры Сашеньки.
— А ты, почему не спишь? Болит? — обеспокоенно спросила она, поднимая своё милое лицо с пухленькими щёчками.
— Не спится, Сашенька. Болит. Пойду поcмолю. Потом кольнёшь, хорошо?
Выйдя на лестничную площадку, устроился на сложенных костылях. Закурил. Вроде полегчало.
"В институт не прошёл, засыпался на экзаменах. Болел ангиной, «лакунарная» называется, не дай бог кому-нибудь, такой прелестью переболеть. Даже глотать было больно, не то, что извилины напрягать. Завалил математику. Расстроился. Тут ещё повестка в армию. Хорошо, что у Маринкиных предков знакомая «шишка» в военкомате. Свят им как родной, как никак с двенадцати лет с их дочкой вместе танцует. Старшего сына-то они потеряли три года назад. Братишка Маринкин, Аркаша, на Кавказе погиб на горной реке. Увлекался водным туризмом. На байдарке перевернулся с напарником на порогах в ущелье Волчьи ворота. Нашли их через пару дней искалеченных до неузнаваемости в нескольких километрах вниз по течению. Так, что Свят им как сын родной. А у него и друзей-то настоящих нет, все время с Мариной. То соревнования, то тренировки, то сборы. Даже ночует иногда у них, чтобы через весь город по темени не тащиться домой. Мать все обижается, ворчит. Говорит, сынок, может совсем туда переберёшься? Сама, конечно, рада, что все у него хорошо сложилось. Есть серьёзное увлечение танцами, неоднократный призёр, есть любимая девчонка. Что не попал в дурную компанию как его закадычный друг детства Алик Матвеев, который угодил в тюрьму за грабёж и наркотики.