Так вот, позвонили Маринкины родители своему знакомому. Не успел Свят и глазом моргнуть, определили его по блату вместо Дальневосточного округа в местную часть внутренних войск. Повезло ему жутко, как дяде Косте, которого, когда-то вытурили за «хвосты» из института, и он загремел во флот. Правда, боевые корабли он видел только на картинках да из окна казармы, потому что всю свою военную службу проиграл в волейбол за Черноморский флот, так как в своё время юношей играл за волейбольную команду Москвы. Вот и у Свята служба была не хуже, сплошная лафа, устроился как у Христа за пазухой: постоянные танцевальные турниры, то зональные, то региональные… Так закрутился, что почти забыл не только о службе, но и как выглядят суровые рожи родных командиров.
Но командование части не забыло про замечательные способности рядового Чернышова. Решило к женскому празднику устроить творческими силами полка концерт для солдатских матерей и их любимых чад. Тут уж ему пришлось попотеть. Выступить в роли педагога, тренера. На восьмое марта он танцевал с медсёстрами Татьяной и Людой танго, румбу, фокстрот и вальс в доме офицеров. Месяц он натаскивал партнёрш, хоть девушки были и понятливы, все равно получилась халтурка та ещё. Чувствовалась в движениях какая-то скованность. С их дуэтом, конечно, не сравнишь. Он и Марина были как одно целое, неразделимое. Долгие годы упорных тренировок и выступлений превратили их в единый заведённый механизм, абсолютно не дающий никаких сбоев. А как они танцевали джайв или румбу… Нет, это надо видеть! Даже их кумиры, экс-чемпионы Тимонин и Беликова, обратили на последнем турнире на них внимание."
— Кто он теперь? Обрубок! Жалкий обрубок! Калека! Джон Сильвер, твою мать! — он зло засмеялся. — Мересьев, бля!
— И все из-за лысого козла, Басаева. Если б не полез этот мудак в Дагестан, не ковылял бы Свят сейчас на костылях по госпиталю. Не страдал бы от фантомной боли. И Пашка Никонов не сложил бы головушки в том бою. Свят, как сейчас помнит Пашкин последний взгляд, который он бросил на них, исчезая с Тимохиным за сараями. Это был безысходный потухший взгляд, взгляд обречённого на смерть.
Вновь глубоко затянувшись, Свят устало прикрыл глаза. Перед ним сверкал яркими огнями танцевальный зал. Звучала музыка. Гудела, хлопала разноцветная публика. Объявили пасодобль. Темпераментно вытанцовывали пары соперников. Маринка с обворожительной улыбкой Кармен в сверкающем облегающем платье стремительным «плащом» кружилась, вращалась, изгибалась перед ним, подчиняясь каждому его движению. Шассе вправо, шассе влево, фалловей виск, обратный фалловей, ля пассе… Высокоподнятая грудь, широкие опущенные плечи, наклонённая вперёд голова. Он, то тореадор, то бык. Она же — его плащ. Бандерильяс, сюр плейс, фламенко тепс, плащ шассе… Вот мелькает её гибкая талия, обнажённые спина и плечи, зеленые лучистые глаза…Аппель, твист поворот, атака, испанская линия…
— Где жёстко фиксированная голова! Не вижу! — доносится до него сердитый голос Анны Петровны, их педагога по латиноамериканским танцам. — Фиксируй голову!
Сашенька, обеспокоенная долгим отсутствием Свята, отложила книгу и направилась на его поиски. Нашла она его на лестничной площадке, рядом с урной для окурков. Он сидел, неподвижно откинувшись спиной к стене, на сложенных крест на крест костылях. Сбоку от него под опущенной рукой по кафельной плитке расплылась тёмная лужа крови.
У перил, прижав ладони к заплаканному лицу, стояла перепуганная Сашенька. Над Святом склонились: дежурный хирург Елистратов и медсестра из соседнего отделения.
— Фиксируй голову!
Карай
Он родился во внутреннем дворике городского отделения милиции в вольере немецкой овчарки Герды. Он был последним из шести щенков, остальных разобрали. Никому не нравился, этот головастый, пузатый кутёнок. Он целыми днями прыгал, неуклюже скакал вокруг своей матери, норовя её укусить за морду, за лапы, за хвост.
К песочнице, где со щенком забавлялись пацаны, нетвёрдой шаркающей походкой подошёл дядя Паша, алкаш со второго подъезда. Дядя Паша был специалистом широкого профиля, мастер на все руки: от сантехники до ремонта телевизоров. Если б не его нескончаемые пьянки, цены бы ему не было. Сегодня он был явно с большого бодуна. Нечесанный, небритый, с опухшей испитой физиономией, с дрожащими руками, в шлёпанцах на босу ногу, с вечной беломориной в редких гнилых зубах. Он тяжело плюхнулся на скамейку у песочницы, где весело копошилась ребятня.
— Мухтар! Ко мне! — оживился он, увидев у них рычащего щенка, бестолково вертящего головой.
— Это не Мухтар! Это — Карай! Пограничная овчарка!
— Ну-ка, давайте его сюда, посмотрим, что за птица ваш пёс! Васек, твоя, что ли?
— Ага, дядь Паш. Папа с работы привёз.
— Ну-ка, что это у нас за Джульбарс такой выискался.
Мужик, зажав щенка между ног, бесцеремонно раскрыл тому пасть.
— Злой будет, кобелина, — изрёк он вытерая пальцы о штанину.
— Почему, злой, дядь Паш? — ребята окружили алкаша.
— Почему, злой? — Дядя Паша вновь, засунул свои прокуренные пальцы в пасть собаке. — А вот глядите сюда, видете нёбо у него тёмное. Это верный признак, что будет злобным.