— Академик, откуда ты все знаешь? — откликнулся рядовой Свистунов.
— Книжки читать надо, глухомань моя, Свисток! — отрезал Эдик. — Небось, кроме «Айболита» и «Муму» ничего и не листал за свою сознательную жизнь? Да и то, наверное, только в школе.
— Академик, а ты, как в армию-то загремел? — спросил Пашутина Виталька Приданцев, извлекая, торчащую из нагрудного кармана, алюминиевую ложку с нацарапанной надписью «Ищи сука мясо». Поковыряв в банке, кинолог вывалил остатки тушонки в котелок Карая.
— С такой светлой башкой, как у тебя, в университете преподавать, — поддержал Витальку Привалов. — А не здесь вместе с нами груши околачивать.
— Кинули в институте, суки! Маманя из кожи лезла, чтобы меня учиться пристроить. Большие бабки за репетиторов платила, на каких только подготовительных курсах не учился. Одним словом, сдал вступительные экзамены на все пятёрки.
— Ну, даёшь! Молодца! Дай пять! — в восхищении сказал сержант Афонин, протягивая Эдику лопаточкой ладонь.
— Представляете, мужики, моё удивление, когда я в конце августа не нашёл себя в списках студентов. Пошли разбираться. Оказалось, надо было в приёмную комиссию сдать документы-подлинники. А я, сдал не подлинный аттестат, а копию. Потому что, у нас задержали выпускной вечер. И вместо аттестата я отвёз в институт копию и забыл про это. Одним словом, меня не зачислили. Наверное, протащили сынка или дочку какого-нибудь толстосума. Пошли разбираться к ректору. Тот, эдакая жирная морда, заявляет, что поезд ушёл, так как уже выпущен приказ. Мест нет. Ничего уже не попишешь.
— Ну и сволочь! — вырвалось невольно у Стефаныча.
— Могу, говорит, только зачислить вашего сына на заочное отделение. После зимней сессии, когда произойдёт отсев, переведёт меня на дневное. Делать нечего, согласились. А тут как тут повесточка в доблестную нашу армию. Вот так меня кинули ректоры, проректоры. Теперь, вот здесь, с вами лясы точу.
— Ну и суки же! Похлеще боевиков будут! За такое мало кастрировать!
Карай, вытянув вперёд лапы, положил на них свою морду и, навострив уши, вслушивался в разговор военных. Взаимоотношения с военнослужащими у него были замечательные. Только двух он недолюбливал: ненавистного Мирошкина, проводника Гоби и мрачного «собра» Трофимова, от которого веяло смертью, хотя к Караю тот относился доброжелательно и даже частенько делился пайком.
— Диман, имей совесть! Ладно, мы без баб изнываем, скоро на стенку начнём бросаться, — обращаясь к Мирошкину, сказал Стефаныч. — Но Караю за что такая немилость? Вишь, как глазёнки-то у него наивные блестят? Ему-то за что такая монашеская доля? Он так у нас импотентом запросто может стать. Воздержание-то, оно ведь никому не на пользу. Вон, на Свистка посмотри, до чего оно доводит.
— Пусть только сунется к Гоби, я ему навтыкаю, ребра-то в миг пересчитаю! — проворчал Мирошкин.
— Это он с Караем поквитаться хочет за то, что тот его на экзамене, тогда изрядно потрепал, — вставил Приданцев, подбрасывая в печурку щепки.
— Я до армии на заводе работал, — начал делиться воспоминаниями Свят Чернышов. — На вступительных экзаменах пролетел, пошёл работать, надо же матери помогать. И был у нас в бригаде маленький щуплый мужичонка, Пал Андреич Жарков. Ветеран войны. Как-то день Победы справляли коллективом. Он явился с медалями на груди. Как сейчас помню, была у него «За взятие Вены». Подсчитали, сколько же ему было в войну и не поймём, в чем дело. Какой он к черту ветеран? По годкам не тянет на звание ветерана, с какой стороны не возьми! Стали его пытать. И выяснилось, что он был сыном полка. Тринадцать лет ему было, когда его родители под бомбёжкой погибли. Прибился к нашим солдатам, пожалели пацана-сироту. Служил санитаром, на собаках вывозил раненых бойцов с поля боя. Рассказывал, были у них тележки такие, типа носилок с колёсиками, запрягали собак в них и транспортировали тяжелораненых в тыл. Интересный был мужик, Андреич, жаль умер рано. Много чего рассказывал. Собак любил до безумия.
— Мать рассказывала как-то про своё детство, была у них немецкая овчарка, — вновь заговорил Виталька Приданцев, разматвая сырые вонючие портянки. — Родила щенков, двоих оставили. Один из братьев в неё уродился, лобастый такой и злой. Его потом на цепь посадили, а другой непонятно в кого. Нос длинный как у лисы, а уши лопухи висячие как у охотничьей. Такой проныра и прохиндей был. Все в дом таскал, что плохо лежало. Как-то домой приволок, неизвестно откуда, мясорубку. А прославился после одного интересного случая. Приклеился как банный лист к их квартиранту, молодому офицерику, всюду ходил за ним попятам. Тот на службу, и он с ним, тот на свидание к девушке, и он тут как тут. И вот однажды вечером, заявляется домой с крынкой сметаны, а чуть позже возвращается жених. И выясняется, будучи в гостях у его невесты наш кобелёк в ожидании друга крутился, крутился и присмотрел, что в сенях стоит крынка со сметаной. И не будь дурак, смекитил, что дома со сметаной напряжёнка.
— У нас тоже! — пробурчал, почёсывая меж лопатками, грустный Привалов.
— На другой день молодому человеку пришлось идти извиняться за этого плута.
— Ценная собаченция была! Надо тоже Карая обучить этим повадкам, чтобы нам тоже что-нибудь с кухни таскал, — размечтался сержант Афонин.
— Нечего боевого пса портить! Если б не он, давно бы червей кормили!