— А у наших соседей был боксёр. Тоби его величали. Рыжий, круглый как бочонок. Ему частенько ветеринара вызывали, потому что он на прогулке во дворе на землю падал. Ожирением страдал, бедолага. Вот боюсь, как бы наш Карай тоже не растолстел. Бегать, почти не бегает. Разленился в конец. Все на броне раскатывает. Собак надо гонять как сидорову козу, чтобы не теряли спортивную форму, они ведь как люди, и ожирение, и инфаркты у них те же случаются.
— Растолстеешь тут с вами, верно, Караюшка? — улыбнулся в пшеничные усы Стефаныч. — Нет, чтобы мясца подбросить из пайка! Жмотитесь, козлы!
— Толку от вашего Карая, как от козла молока! — лениво брякнул Мирошкин из своего угла.
— Это почему же?
— Ни одного фугаса за всю командировку не отыскал! Бестолковый кобель. Сколько учили, и все бестолку. Правильно Коробков говорил, что его место в дворовой будке на цепи. Гоби только за первые два месяца десятка четыре обнаружила, не меньше!
— Ты, чего мелешь, хромоногий дристун? — вскипел возмущённый Виталька Приданцев. — Забыл, как с полными вонючими штанами, месяц тому назад, ползал и скулил под забором и соплями умывался. Кто, тогда всех из той вонючей жопы вытащил? Кто, «чеха» того волосатого с пулемётом завалил? Ты, что ли? Бздел вместе со всеми, небось думал, хана пришла?
— Верно! Если б не Карай, не грелись бы сейчас у печурки и лясы не точили! Нечего на него бочку катить, он не минно-розыскная собака, а ликвидатор огневых точек. И заслуг у него не меньше чем у твоей сучки, — вступился за кобеля сержант Кныш.
— Да, это был полнейший геморрой! Ускреблись, тогда просто чудом! — вставил прапорщик Стефаныч, переворачиваясь на другой бок, вытягивая онемевшую руку и шевеля пальцами.
— И вообще для собак отдельная палатка должна быть. Чтобы не нюхали тут вонючие грязные портянки.
— Да засранные штаны Димана Мирошкина! — весело откликнулся Пашка Никонов.
— И дерьмовое курево наше им тоже не на пользу. Запросто чутьё на нет можно посадить, — добавил Пашутин.
— Надо держать либо только кобелей, либо только сук. Из-за течки последних псы с ума сходят. Места не находят. Какой от них после этого прок?
— Это точно, бегают как чумные! Какая с ними работа?
Неожиданно Пашка Никонов громко протяжно пукнул на всю палатку. «Вэвэшники» все дружно захохотали.
— Эдик! Эдик! А ты говоришь, портянками! — захлёбываясь от смеха, заговорил Свят. — Да тут сам от газовой атаки коньки отбросишь, чего уж от псины-то ждать!
— Придётся собакам в противогазах бегать! Либо от нас, неисправимых пердунов, переселяться в персональную палатку! — констатировал Пашутин.
— Вы, чего ржёте, козлы? Карай иногда тоже так подпустит, хоть нос прищепкой зажимай! — откликнулся Пашка. — У меня от его пуканья прям астма начинается!
— Пашуня, с кем поведёшься!
— Не хера на кобеля стрелки переводить!
— Ну ты, Паша, стрельнул! Будто из гаубицы саданул! У меня до сих пор в ушах звон стоит!
— Так не долго и контузию заработать!
— Собакам даже пищу горячую нельзя давать, можно нюх заварить. Ну, а вонь саляры и бензина для них — вообще полный п…дец, — вернул всех к прерванной теме Виталь.
— Так нечего им тогда на броне с кинологами раскатывать. Пусть своими ножками, ноженьками топают, раз нежности такие. Нечего с ними цацкаться и церемониться.
— Церемониться? Цацкаться? — возмущённый Приданцев обернулся к Привалову. — А ты знаешь, дубина стоеросовая, что одна собака десятка сапёров стоит! Они, что могут? Щупом потыкать да с миноискателем пройтись, металл какой-нибудь найти. А мины сейчас какие? В пластмассовых корпусах. Много ты их обнаружишь? То-то, же! А минно-розыскная собака она и тротил учует, и краску заводскую маркировочную, и ещё в придачу запах свежекопаной земли. Да не просто так, а за несколько десятков метров! В кого впервую очередь стреляют? В собаку! Потому, что от неё боевикам больше урона, чем от самого матёрого вояки.
Лежащий Карай поднял голову и, почувствовав нервозность хозяина по его тону, коротко угрожающе гавкнул.
В палатку с бачками ввалились, чертыхаясь на чем свет стоит, замёрзшие Привалов и Свистунов.
— Когда же тепло-то будет, холод прям собачий! Зуб на зуб не попадает!
— Ветер продирает до самых костей! — пожаловался с румянцем во всю щеку Привалов.
— Хватит гундеть, — сердито оборвал его старший прапорщик Стефаныч.
— Вахам, думаешь, слаще? — высунув нос из спальника, вяло отозвался рядовой Секирин.
— А им-то что? Коврики расстелят, на коленях помолятся своему аллаху, и похорошеет сразу! — брякнул, потягиваясь и сладко позевывая, проснувшийся, круглолицый как хомяк, прапорщик Филимонов.
— Ну, а тебе, Витек, что мешает? Тоже помолись, только лоб не разбей, тоже мне, умник выискался! — буркнул Стефаныч.
— Не приученс! Пионеры мы! В бога не верим!
— Вот отсюда и все наши беды! Что безбожники мы!
— Да, народ одичал, грубый стал, злой! Ни в бога, ни в черта не верит!
— Надо же, что натворили, гады! Союз развалили! Россию распродали! Народ обнищал!
— Это все коммунисты виноваты. Постреляли весь цвет нации, всю интеллигенцию извели под корень, да веру у народа отняли. Одних только священников в «гулагах» загубили десятки тысяч. Откуда вере-то быть? — отозвался Эдик Пашутин.
— А с чеченами все намного проще! — откликнулся Стефаныч, поудобнее устраиваясь на нарах.
— Это почему же? — полюбопытствовал Прибылов, держа красные ладони над буржуйкой.
— У них менталитет иной, в отличие от нашего.