— Это ещё как?
— А вот так! Соображалка иначе работает. Ты, вот к примеру, что сделаешь, если твоя баба тебе рога наставит. В лучшем случае, обзовёшь блядью да пошлёшь подальше вместе с её хахалем.
— А в худшем? — полюбопытствовал контрактник Головко из спальника.
— А в худшем — морду набьёшь! А чечен на твоём месте зарежет их обоих, чтобы позор свой смыть кровью.
— Это точно, у джигитов, у них так!
— Им кровищу пустить, что два пальца обоссать!
— Вот ещё, чтобы я из-за всякой шалавы срок мотал и на нарах кантовался! Увольте, сэр! — буркнул возмущённый Головко.
— Вот, видишь, начинаешь рассусоливать, а у него другого просто понятия по этому поводу не может быть. Кинжалом вжик! И точка!
— Знаете, что меня больше всего поражает? Как у них старших и стариков почитают! Позавидуешь!
— А у нас, что не уважают старших?
— У нас уважают? Ты вот, например, сидишь на завалинке в своей Пристебаловке и семечки лузгаешь, а мимо дед Мазай со своими серыми зайцами, кряхтя, с клюкой ползёт. Ты и усом не пошевелишь, чтобы встать, поздоровкаться, о здоровье поинтересоваться и место ему, дряхлому, убогому уступить. Глядишь, ещё и пердуном его обзовёшь старым.
— Ну, уж скажешь тоже! — фыркнул обиженно Привалов.
— У них же, с детства приучают почитать старших и во всем слушаться их.
— Оно и видно, как почитают стариков. Вон, в Автурах неделю тому назад старейшину грохнули!
— Что ж, встречаются и у них сволочи и поддонки!
— А у нас как воспитывают? Носятся как с торбой расписной, сюсюкают. Сюси-пуси, как бы не устал, как бы не споткнулся. Конфетки, шоколадки ему в ротик, лучшие сладенькие кусочки. Чуть пискнет, хочу этого, хочу того, родители из кожи лезут, из штанов готовы выпрыгнуть, чтобы угодить любимому дитяти. А потом вырастает эдакий дебил, у которого никакого понятия о доброте и любви в помине в сердце нет. И начинает из пожилых родителей жилы тянуть и нервы трепать. Знаю, таких сволочей, готовы с матерей последнее вытрясти, чтобы глотки ненасытные залить. Пропивают их жалкие пенсии, да ещё и руку на них поднимают, гадёныши.
Донеслись одиночные выстрелы из «макарова». Карай, подняв голову, насторожённо навострил уши, выжидающе взглянул на Витальку.
— Кто там ещё палит, мать вашу? — проворчал Филимонов.
— Да, это — «собры»! — отозвался Привалов. — Савельев с Квазимодо по берегу бродят, от скуки рыбу стреляют!
— Чего стрелять! Глушить надо!
— Какая сейчас может быть рыба?
— Тут рыба? — присвистнул Головко. — Одна мелюзга!.
— Ну, не скажи! Я вчера вот такого оковалка видел! — Эдик Пашутин развёл руками.
— Во сне, что ли? — засмеялся старший прапорщик. — Откуда здесь такие?
— Вот и я поразился! Речушка-то, перепрыгнуть можно!
— На жареху или ушицу, я думаю, при желании можно настрелять.
— Летом может и есть рыбёшка. А сейчас холодно, вся, наверняка, на глубину ушла. Хер, что увидишь.
— Эх, помню, ездил с майором Парфёновым на рыбалку под Оренбург на Урал, — начал Стефаныч. — Вот там, настоящая рыбалка. Петрович-то большой любитель рыбной ловли. Хлебом его не корми, только дай со спиннингом позабавиться. Там озерков до этой самой матери. Река весной разливается и заливает все впадины и овражки вокруг. Там в любой луже можно рыбу ловить. Едем на «уазике», смотрим, мужик по большой луже бродит с железной бочкой без дна. Спрашиваю, с приветом, что ли, чего это он там забыл. Может с головой не все в порядке? Петрович отвечает, как что, рыбу ловит. Муть подымает со дна и бочкой накрывает сверху, потом нашаривает рукой рыбу, которая в бочке оказалась. Приехали на место. На чистое озерко под Гирьялом. Раков до черта. Петрович вывалил свои снасти. Я прям, ахнул! Чего только у него там не было! Одних только спиннингов, штук семь-восемь, а блесен тьма тьмущая, сотни четыре не меньше наберётся. Мы-то народ простецкий, все больше бредишком, либо мордочками. Дал мне спиннинг попроще, чтобы я не особенно мучился. Кидаю, толку никакого, одни зацепы! А он таскает одну, за одной! Все щучки как на подбор. Я же только успеваю блесна менять! Присобачил блесну поздоровее, чтобы дальше летела. Кинул, а она у меня оторвалась и улетела. А кончик лески с узелком назад прилетел как пуля да как меня долбанёт в шею! Вот сюда, где сонная артерия. Хорошо не в глаз! Я от удара чуть сознание не потерял! На этом в тот день рыбалка для меня и закончилась. Домой приезжаю, там новая неприятность. Жена не в духе. Руки в боки и спрашивает: «Что это у тебя? Откуда?» Объясняю так, мол и так. Блесна оторвалась. Не верит. В зеркало, говорит, глянь. Посмотрел в зеркало, а на шее — пятно, будто от засоса…
Карай, помахивая хвостом, наблюдал, как военные раскладывали на земле захваченные трофеи. Здесь были и четырехсотграммовые тротиловые шашки и гранаты с рёбрышками и три фугаса. Старший прапорщик Стефаныч извлёк из второго рюкзака металлическую трубу с прицелом. Почему-то эту зеленую трубу, из которой вырывается огненная стрела, старший лейтенант Колосков называл «шмелём», «шмеликом». Чудак! Но, он то, Карай, прекрасно знает, какие они, шмелики. Они такие маленькие мохнатые и гудят совсем не так, когда летают над цветами.
Карай, тихо скуля, из стороны в сторону беспокойно заметался на длинном поводке. Гоби нигде не было. У стены школы сержант Кныш и Виталька Приданцев перевязывали бинтом его давнего врага, проводника овчарки — Мирошкина. У солдата все мелко тряслось, и руки, и голова. Кобель настойчиво втягивал носом воздух, но кроме запаха крови, гари и тротила ничего не чуял. На крыльце на бронежилете неподвижно лежало, окружённое бойцами, бездыханное тело капитана Дудакова. Овчарка знала, что наступит завтра, и она больше никогда уже не увидит этого сердитого шумного вояку; как и остальных, которые тоже когда-то, вот также лежали с каменными отрешёнными лицами и потом навсегда исчезали из её жизни.