— Фатима…
Мать погибшего Мишы Тихонова уставшая возвращалась с кладбища домой. Сегодня Мише исполнилось бы двадцать два. С Катюшей прибрали могилку, полили цветы, протерли гранитные плиты. С одной смотрел, как бы виновато улыбаясь, Миша, с другой смеющийся старший сын. Чуть позже подъехал на «жигулях» Паша, Мишин двоюродный брат, тоже привез букет цветов. Посидели, помянули. И Артема, и Мишу. Потом дочка уехала с ним домой, в город. Она же осталась. Хотелось побыть наедине с погибшими детьми, поговорить. Поплакаться, пожаловаться на свою несчастную материнскую долю, вспомнить доброе прошлое. Какими они оба были…
Когда она грустная подходила к подъезду, ее окликнула молодая женщина, держащая за ручку малыша.
— Надежда Васильевна!
Она остановилась и подняла на незнакомку печальные глаза.
— Здравствуйте! Я — Лика! Миша писал вам обо мне.
Но Надежда Васильевна ее почти не слышала. Она пораженная смотрела во все глаза на карапуза с пухленькими щечками в ярких шортиках, который серыми глазенками уставился на нее. Что-то такое знакомое, родное виделось ей в его ангельском личике.
Не будет весеннего бала
Посвящается псковским десантникам,
павшим в жестоком бою под Улус-Кертом
— Черт! Печка опять прогорела! Зараза!
— Дров не напасешься!
— Парни все заборы в округе уже сожгли! — капитан Розанов встал из-за стола и, выглянув из палатки, крикнул:
— Матвеев! Дрова давай! Да, посуше!
— Слышали? У морпехов генерал Отраков умер! Сердце не выдюжило, — сказал он, устраиваясь вновь у печки.
— Да, в горах им не сладко! — отозвался лейтенант Травин, собирая «макаров». — На своей шкуре испытали все прелести кавказских гор.
— С хваленным кавказским гостеприимством! — с кривой усмешкой съязвил мрачный капитан Бакатин.
Сгорбившись над столом, он нервно курит, уставившись жестким взглядом в пространство.
— Андрей, ты чего-то последнее время сам не свой! На себя не похож?
— Случилось, что? Или с «батей» опять не лады?
— Будешь тут сам не свой. До жены дозвонился. Подает на развод. Достал ее своими командировками. Забирает детишек и уходит к матери. Говорит, сыта нашей героической семейной жизнью по горло. Без своего угла. Надоело мыкаться по общагам и в долгах быть как во вшах.
— Как это уходит?
— Татьяна?
— Таня уходит?
— Шутишь? Да не может этого быть!
— Значит может!
— Надо же!
— У вас же такая дружная семья!
— Вам все завидовали! Моя Натаха всю плешь мне проела, в пример всегда вас ставила!
— Ну, как же ты теперь? — спросил старший лейтенант Каретников.
— Да ни как! Выпить найдется что-нибудь?
— Откуда? Все вчера выжрали!
— Тут еще Петрик, козел, достал своими вывертами. Тоже мне воспитатель нашелся. Макаренко, твою мать. Понимаешь, Стас, ко всякой ерунде придирается, Пиночет чертов!
— Не одному тебе достается. Вон Саранцева вообще задолбал в доску.
— Зря вы на него наезжаете, мужики! Ему тоже не сладко, дурь долбоебов штабных выслушивать и ублажать. Вот он зло и срывает на нас. Коля, ты же знаешь, у него шурина на прошлой неделе убили, когда «чехи» колонну накрыли под Герзель-Аулом.
— Вчера в Грозном на рынке сопляки расстреляли в спину троих «омоновцев», — вставил, лежащий на койке старший лейтенант Саранцев.
— Казанец мелким бисером перед Кадырычем рассыпается! — ни с того, ни сего возмутился Розанов. — Без слез не взглянешь! Как шуты гороховые! А Трошин, вообще, такое, иной раз, сморозит. Хоть стой, хоть падай! Все склоняют Шамана, всех собак на него навешали. Что отдал приказ стрелять по селу!
— Правильно сделал! — живо откликнулся Саранцев. — Что молчать в тряпочку, если его людей положили? Бьют из села, так мочи их, не рассусоливай! Я б на его месте, раздолбал бы их к чертовой матери! Пусть сами своими мякинными бошками шевелят, ахмады!
— Все молодцы, чужими руками жар загребать! — добавил Травин.
Появился раскрасневшийся рядовой Матвеев с охапкой дров.
— Вот надыбал, дровишки высший сорт, товарищ капитан! — сказал он, довольно улыбаясь во всю ширь своего круглого усыпанного веснушками лица.