— Слышали, парня вчера освободили, полгода в плену у «чехов» провел, — вдруг сменил тему рядовой Привалов, вытряхивая на облезлую колченогую табуретку табак и сломанные сигареты из мятой пачки. — Тощий как дистрофик. Что мой кот Васька после мартовских гуляний. Соплей перешибить можно. Кожа да кости. Прозрачный весь, бедолага. Подуешь на него — свалится. Пальцы на ногах ампутированы. Зиму в горах у боевиков проторчал. Отморозил пальцы на ногах, чуть гангрена не началась. Почернели, опухли. Что делать? Дали ему нож. Говорят, хочешь жить — режь! Не хочешь — мучайся, пока от гангрены не сдохнешь! Отрезал сам себе, бедняга, почерневшие фаланги. Вот, брат, какие дела! Жить захочешь, все стерпишь!
— Гангрена это распоследнее дело! — согласился сержант Елагин, сладко позевывая и хлопая сонными глазами. — Лежал я как-то в полковом госпитале с одним парнем из Москвы, еще до долбанной Чечни. Ногу себе он прострелил, чтобы дембельнуться пораньше. Самострел. Семь месяцев всего отслужил, придурок. Прострелил икру, в мякоть целил. В начале, вроде нога ничего была, но через неделю разнесло так. Как у слона стала. Во, раздулась! Потом стало ему еще хуже. Врачи забегали, засуетились, да видно поезд уже ушел. Сделать ничего уже не могут. Так и ампутировали по колено. Хорошо, что не по яйца!
— Фьють! — свистнул Володька Кныш, оборачиваясь к Свистунову. — Ну-ка, молодняк, сгоняй за водичкой! Сварганим чаек. Только живо! Одна нога здесь, другая там!
— Почему опять я? Я уже ходил за водой! Пусть Привал валит, его очередь! — состроив кислую мину, огрызнулся Свистунов.
— Не видишь, я занят, в «козла» играю? Ты же все равно ни хера не делаешь! Вот и дуй! — огрызнулся, сдающий карты, Привалов.
— Ну-ка, разговорчики в строю, зелень! Сейчас у меня оба пойдете!
— Стефаныч, извини за нескромный вопрос, почему тебя комбат «жопастым» зовет? Уж больно любопытство распирает, — спросил Егор Баканов, почесывая желтую мозолистую пятку.
— Жопастым, говоришь? — усмехнулся старший прапорщик. — Это, мужики, очень давняя история. Поехали мы как-то с женой в город за покупками, Сафронов нас по пути подкинул на служебной машине. Зашли в универмаг. Жена, конечно, сразу к витринам со шмотьем, а мы с майором стоим посреди магазина, глазеем по сторонам. А тут какая-то бабка, уборщица, пол мыла, шваброй шмыгала взад-вперед. Добралась и до нас. Ткнула меня сзади острым локтем в задницу и говорит сердито: «Ну, ты, жопастый, сдай в сторону!». С тех пор жена и Сафронов и кличут меня «жопастым». Вот и вся история!
— Ну и бабка! — откликнулся Кныш.
— В самую точку! Признайся, Стефаныч! Метко подмечено! — засмеялся Баканов.
Через полчаса появился озябший «молодой» с румяными как яблоки щеками.
— Ты куда пропал, Свисток?
— Через Моздок, что ли километры накручивал?
— Ну, тебя, Свистунов, только за смертью посылать! — добавил, сморкаясь в грязный платок, сержант Головко. — Когда на смертном одре буду лежать, тебя за костлявой пошлю!
— Там какие-то крутые ребята пожаловали! Все из себя! — отозвался замерзший Свистунов, усевшись вплотную к печке и протягивая скрюченные от холода красные пальцы.
— Приехали только что, разгружаются. Я как раз мимо проходил. Все в облегченных «бронниках», у троих «винторезы».
— «Винторез» хорош на близком расстоянии, а для дальней стрельбы лучше «взломщика» пока еще ничего не изобрели.
— Да и калибр у него будь здоров, прошьет только так, вместе с бронежилетом. Хрен заштопают!
— Неудобная штуковина, слишком тяжеловатая! Ребята из 22-ой бригады под Карамахи дали как-то подержать, так я весь изогнулся как бамбуковая удочка, куда уж там целиться!