— Вот, вот! Суки продажные! За сенсацию, готовы шкурой своей пожертвовать! За зеленые!
— Угомонись, Дмитрич! — старший лейтенант Колосков, успокаивая, обнял разбушевавшегося капитана за плечи.
— Разошелся!
— А, чего он тут парит, братцы! Вот скажи, Матвеич! — Дудаков впился злыми остекленевшими глазами в собеседника. — Сколько тебе платят за твои кровавые репортажи? Только, бля, честно! Как на духу! Не юли!
— Хорошо! По-разному, мужики. Мне скрывать нечего, я зарабатываю честным нелегким трудом. Все зависит от сложности съемки, от оперативности, от важности событий. За хороший репортаж можно сорвать довольно приличный куш, десятки тысяч зеленых.
— Сколько? — от удивления Виталий громко присвистнул.
— Да, десятки тысяч!
— Долларов? — Митрофанов округлил глаза. — Тут за «деревянные гробишься! Жизнью рискуешь.
— Но, учтите, братцы, я ведь снимаю не в студии с сигарой в зубах и горячей бабой на коленях, а под пулями, хожу по кончику ножа, каждый раз искушая судьбу. Платят за риск. За риск. К тому же большие деньги. Так, что желающих заработать бабки пруд пруди, они всегда есть и будут, пока на белом свете идут войны. Только не все хотят рисковать. В крупных телекомпаниях цена за снимок из горячей точки достигает порой двухсот баксов, а минута съемки аж за триста переваливает.
— Не дурно, однако же! — с набитым ртом отозвался, пораженный, Юрков.
— Кто не рискует, тот не пьет шампанское!
— Черт с ним, с шампанским, Матвеич! Собственная шкура дороже!
— Значит, Игорек, будешь пить водяру! — констатировал Савельев.
— Или бормоту! — добавил Митрофанов.
— Мужики! Почему до сих пор не налито?
— Квазик, ты совсем мышей не ловишь! — настойчиво постучав пустой кружкой о щит, который заменял им стол, сказал Степан.
— Сей секунд, мой генерал, — старший лейтенант Колосков, неспеша, принялся разливать по кружкам водку.
— Как же ваш брат умудряется продираться через всевозможные заслоны и разные препоны? — поинтересовался Савельев.
— Видали как-то, как вас «шмонают», стопорят на блокпостах и пасут «фээсбэшники», — добавил раскрасневшийся Юрков.
— А, начхать глубоко на них, у меня на этот случай целая куча всяких удостоверений. Даже корочка военного корреспондента есть. Немного нахальства, немного смекалки, немного удачи, а главное, побольше водки.
— А у «нохчей» приходилось съемки делать?
— А то, как же? Бывал я и у чеченов.
— И Басаева доводилось видеть?
— И Басаева, и Масхадова видел. Вот как тебя. Еще до штурма Грозного. Но с «вахами» ухо надо держать востро. Ни в коем случае нельзя показывать свою слабость. Они на любого посматривают как на живой товар. Одно слово, работорговцы. Тут надо налаживать контакт с каким-нибудь полевым командиром, что покрупнее, иначе можно загреметь под фанфары, продадут, за спасибо живешь. И никто не узнает, где могилка твоя.
— Матвеич, как же тебя не воротит оттого, что снимаешь? От всей этой мерзости! Другого бы, уж давно на изнанку вывернуло!
— Э, дорогой, если сопли и слюни распускать, да еще и думать об этом, вообще ничего не снимешь. Тут необходимо хладнокровие как у хирурга. Привыкаешь со временем.
— А я бы, стрелял вас, сволочей! У людей горе, боль, страдания, а вы тут крутитесь с камерами, в наглую прете, суки! Объективы тычите в лицо. Продажные твари! — вновь закипел изрядно захмелевший Дудаков, со всего маха хлопнув кулаком по столу.
— Дмитрич! Тихо! Сбавь обороты!
— Если бы не они, все бы думали, что ты тут деревья сажаешь, цветы окучиваешь да груши околачиваешь, — вставил вкрадчивым голосом Николай Юрков, колдуя у печки над котелками.
— Я груши околачиваю? Я окучиваю? — заорал возмущенный капитан, пытаясь вкочить. — Да я! Да я тут столько ребят потерял! Столько крови видел!
Крылов проснулся от какой-то суеты, от хлопанья дверей, от снующих туда-сюда «собровцев». От выпитого гудела голова. Заложило нос. Во рту после вчерашнего застолья, словно кошки насрали.
— Что случилось? — полюбопытствовал, приподнимаясь на скрипучей панцерной сетке, журналист у старшего лейтенанта Колоскова, сидящего за столом с остатками былого пиршества и сосредоточено набивающего карманы разгрузки рожками.