– Как тут влажно!
Юрка все время держал ее к себе поближе, как неразумное дитя или маленькую собачку. Я прошептал ему:
– И правда красоточка.
– Ну да, – сказал Юрка.
Кажется, он гордился своим приобретением. Анжела захотела глянуть большую комнату, но Антон встал перед дверью.
– Нет, – сказал он. – Там бардак. Помойка.
– Ладушки, Антоша, – сказала она. – Не ругайся.
– Я не ругаюсь.
– Вот и хорошо! Юрочка, а когда квартирку загнать-то можно будет?
– Минимум – через полгода, но все равно налог большой выйдет. Посмотрим. Может, пока сдавать будем.
– Ремонт надо делать, – сказал Антон.
А я подумал: в Заир бы, который теперь Конго, обратно – в Сердце Тьмы. Подальше от вот этого вот всего. Только приехал, и уже надоело. Без этих вот всех квартир, нотариусов, ремонтов. В этот момент как раз таки затосковал. Я, мол, искатель правды, приключений, золотых песков, свободных гор и удивительных африканских паразитов, но понятия не имею, что делать тут, в Москве – скучно, муторно, и все ненастоящее, а какое-то проходящее, временное, как сон.
Дальше все эти ребятки приехали Юркины, при оружии и с мутными глазами, потом агент прикатил, нерадостный в праздничный день. Квартира заполнилась народом, стало душновато.
– А жена твоя где? – спросил я у Антона.
Антон посмотрел на меня, мне показалось, что он засыпает на ходу.
– К церкви подъедет.
– Хорошечно. Поздравляю, кстати.
– Спасибо.
– Она милая, как Анжела?
– Нет. Она не такая. Хорошо, что она не такая.
Ну, суть да дело, гроб закрыли, пока временно, вынесли, в катафалк погрузили. Помню, как Анжела то и дело охала, пока мы несли гроб по ступенькам.
Она говорила:
– Уронить покойника очень плохая примета! И еще, если глаза открыты. Если он смотрит – на тот свет зазывает.
Мне вспомнилась блестящая полоска под мамкиными ресницами.
– Да нет, – сказал я. – Нормальные приметы. Бывает, роняешь их или глаза открываются. Но человека там уже нет. Это не страшно.
Анжела захлопнула рот, я услышал, как зубы ее клацнули. А потом она сказала просто и искренне:
– Прости меня. Я не подумала!
– Да ничего, подруга, – сказал я. – Бывает.
У катафалка еще покурили. Анжела то и дело брала у Юрки сигарету, затягивалась. Она говорила:
– Хочу бросить, потому что от этого цвет лица портится, а тем более – голос. Но я не могу! Чуть разнервничаюсь, и все.
– Все, все, – сказал Юрка, отдав ей пачку сигарет. – На, кури.
Только помолчи. Ну, я так понял.
Она к нему жалась и одновременно будто побаивалась. Юрка мне так рассказал, что он ее приметил в каком-то рестике, она пела песню про узелки, ну, знаешь, те, которые завяжутся, а потом развяжутся. Была красивая, и голос такой звенящий-звенящий. Ну, словом, он ее в тот же день к себе и увез. Юрка, конечно, писал, что у них типа романтика. Думал, купилась на глаза печальные и кудри есенинские. Но мне-то ясно было то, чего Юрка про девочек своих никогда не понимал – боялись они отказывать ему. Не потому, что такой уж он был отбитый – девочек своих Юрка не обижал. Просто и им проверять, что у него в голове, не очень хотелось.
О нем характерная ходила слава из-за того, что в гостинице с шалавами он в номере первым делом жучки искать начинал. В общем, видели бабы, что он подтекает от напряжения и при оружии. Дешевле ноги раздвинуть.
Анжела, впрочем, продержалась долго, может, за счет особенной своей пустоголовости.
Юрка как-то долго топтался, словно бы и ехать не хотел. Помню снег на его ботинках дорогих, липкий. От снега дорогие ботинки становятся как дешевые, а дешевые – вообще как говно. Юрка мерз. Мы-то в берцах с Антохой были. А Юрка надел чего покрасивее, подороже. Нос его стал красным. Антон подтолкнул его в спину:
– Простудишься.
Как в детстве. Только домой возвращаться не надо было – надо было лезть в дорогую машину и ехать хоронить мать.
– Давай-давай, – сказал Антон. – Ты полезай уже в тачку. Трогаться пора.
Я прошептал Юрке:
– Трогаться пора, да, только вон Антоха тронулся уже, да?
Что-то вдруг мне понятно стало, что Юрке тяжелее нашего.
Ехали недалеко, а церковка на Митинке такая маленькая, снежно-белая, с темными куполами и большим, жизнеутверждающим крестом.
Ну, народу немного было – большего и не надо. Я увидел церковку из машины – и как-то мгновенно понял снова, что я в России, как будто только что во Внуково приземлился.
Анжела ткнула меня локтем в бок.
– Вить, а Вить, а Виктор это по-латински победитель.
Я сказал:
– Ну да. Победитель по жизни.
– Поэтому ты воин.
Я сказал:
– Ну, из Афгана ушли, из Чечни ушли, и даже бедняжка Мобуту в сентябре дубу дал.