Я помолчал, а потом добавил:
– Но знаешь, что я думаю? В войне главное не победа – главное участие.
И я засмеялся, и я так смеялся, что Толик отвернулся от нас и забормотал себе под нос некое критическое замечание. А я смеялся и смеялся, пока Антон не сказал:
– У меня с собой феназепам. Как раз на этот случай взял.
Я отсмеялся, вытер влажные глаза.
– Вы не понимаете. Это самая смешная шутка, потому что она болезненная. Как все реально смешные шутки.
Анжела погладила меня по плечу.
– А знаешь, – сказала она. – Анжелика значит «ангельская». Меня вот мама Ликой называет.
Вышли, а небо пасмурное было, и ветер такой холодный дул.
Анжела сказала:
– Юрочка, а ты думал когда-нибудь, что снег – это дождь, только замерзший? Значит, у нас, как в Тае, есть сезон дождей.
– Ну да, – сказал Юрка и кивнул ребятам, вылезшим из сопровождающей бэхи. – Выгружайте.
Жена брата моего стояла у церкви – все чин по чину, юбка длинная, пальто черное, платок повязан – но девица в сапогах на высоких-высоких каблуках. Антон подошел к ней, взял за локоть, привлек к себе, что-то прошептал. Она кивнула.
– Как зовут-то? – крикнул я.
– Арина, – сказала Анжела. – А он тебе не сказал?
– Не сказал, – ответил я. – Мне вообще Юрка написал, что женился Антоха. Приколись, скотство какое?
– Она красивая, – сказала Анжела и облизала губы, стянув с них краску языком – рот стал как зацелованный, и Анжела принялась рыться в сумочке. – Только злая.
– Да?
– О да!
Антон потянул Арину к нам, она уперлась на пару секунд, а потом все-таки застучала каблуками по расчищенному асфальту.
– С характером дамочка, – сказал мне Юрка. – Осторожней с ней.
– Добро.
Подошла она к нам, на меня и не взглянула. Спросила, когда обряд будет.
– Таинство, – сказал Юрка. – Не обряд, а таинство.
Явно не нравилась она ему. У Арины было точеное, резкое, стервозное лицо – и кошачьи, грешные зеленые глаза. Роковая женщина, конечно. Из-под платка выбивалась рыжая прядь – и я опять подумал о волосах матери моей.
Антон ее не выпускал, и мне вспомнились строчки из письма Юркиного: «А на Лужковом мосту повесили они замок, но, я думаю, он б на шею ей замок хотел повесить».
Высокие отношения, короче. Вот такие страсти, оказывается, кроются в топком, холодном и вязком веществе Антонова мозга.
Дальше в церковь зашли, и отпевание, как мне показалось, очень долго шло. И в какой-то момент мне стало плохо. Не от чувств, а как бы словно густая тьма наполнила голову, словно и свет сам собою утоп – правда как бы потемнело, и отдельные огоньки свечей только ярче смотрелись.
Ну, подумал я, это психи в голове – все-таки мать хороню. Вдруг понял, что всем тут дурно, и даже голос священника иной, чем обычно, то ли в ушах у меня, то ли правда. Но батюшка хороший – все он до конца довел, не сбился ни разу.
А я глядел на нее, на венчик у нее на лбу, и мне почему-то казалось безо всякого обоснования, что на него сейчас искра западет, и он загорится. Глупость, а неприятно.
Чтоб отвлечься – глянул еще на Арину. Антон так и держал ее за локоть, близко-близко к себе, а она из злого упрямства глядела прямо на упокойницу нашу.
Ну, честно скажу, когда к гробу подошел – чмокнул мать в холодные губы без любви, без отвращения – с одним желанием выйти на улицу и глотнуть воздуха. Не подумал даже о том, что в последний раз ее вижу – не прочувствовал важность момента.
На улице стало легче – почти мгновенно. Мы с Юркой первыми вышли.
– Ну вот, – сказал я. – Проиграли Антохе Киборгу.
Юрка кивнул, потом сказал:
– У меня ботинки промокли.
– Ну пошли купим где-нибудь, пока суть да дело. Ты ж богач.
– Да нет, пошлю кого-нибудь, – ответил Юрка небрежно.
Вышла Анжела, развернулась к церкви, перекрестилась, поклонилась, платок стянула и подбежала к нам.
– Юрочка, я у батюшки спросила! Он говорит, бывает, что такое ощущение нападает, когда дышать невозможно!
– И что это значит? – спросил Юрка. – Что грешница она невозможная?
– Нет, – сказала Анжела. – Что душно просто, а на улице холодно, и от контраста температур в голове мутится. Он очень умный батюшка! Видишь, не стоит нам за ее душу переживать.
– Да уж, – сказал Юрка.
– Давайте уже закопаем стюардессу, – сказал я.
– Она стюардессой была? – спросила Анжела, и я засмеялся, а Юрка дернул меня за руку.
– Нельзя смеяться.
– Ну да. Ничего смешного.
Анжелка-то чуть повыше Юрки, да еще и на каблуках, и я вдруг понял, что это забавно выглядит. Она наклонилась к Юрке и прошептала (но так, что я услышал):
– А ты потом в ее могиле будешь людей хоронить?