В общем, покурил еще да вернулся в ресторан. Антона все не было. Я сел за стол рядом с Юркой и сказал:
– Блядь, это пиздец, я такой хуевый…
Но не договорил.
Юрка рыдал. Натурально. Вот у кого день тяжелый выдался. Крест его выбился из-под рубашки, здоровый, золотой, и я заправил его обратно – крестик, он не для понтов.
– Ну-ну. Пьяный, да?
– Все! Умерла она! Умерла!
Ну, я был однозначно в курсе.
– Ну померла и померла, ты чего рыдаешь?
Юрка посмотрел на меня красноватыми глазами, пьяный, упоротый. Лицо его в этот момент приняло такое вдруг детское выражение, затем он нервно дернулся, отвернулся и тягостно провыл:
– А если б мы ее любили-и-и-и!
– Если бы да кабы, да во рту росли б грибы.
– А если она в аду?
– Каково житье – таково и на том свете вытье.
– Хватит говорить пословицами!
– Ну, я просто больше и не знаю особо ничего. Это ж народная мудрость.
Толик наклонился ко мне и сказал:
– Он так уже минут пятнадцать.
– Минут пятнадцать? Неплохо.
– Чего?
– Да забей.
Я обнял Юрку.
– Ну что ты ноешь? Брат у тебя есть, и даже еще один брат. Везуха нам.
Юрка шмыгнул носом.
– Реально?
– Нет, блин, во сне. Мамка тебя не любила. И меня не любила. И Антоху.
Вдруг мне подумалось: а ведь Антон женился на рыжей суке-шалаве. Прав был Фрейд хоть в этом вопросе.
– Никого мать не любила в целом мире, она даже себя не любила. Зато мы другие люди вообще.
– Другие?
– Другие. Я с тобой, Юрка, я с тобой.
Ну, подумал, перед одним братом облажался, зато другого утешил. Всего в мире серединка на пополамку.
В общем, ушли мы оттуда не в пять, а в одиннадцать. Ну, Антоха с Ариной на колесах, Юрка с Анжелой на разных машинах поедут – это я так из их разговора понял – а я – на своих двоих.
Антон сказал мне тихо:
– Забери ее. Нельзя ее оставлять одну.
– Еще скажи, что там теперь надо поселиться?
– В этом клоповнике? Даже тебе там не место. Забери ее, как сказал, и езжай домой.
– Ладно, капитан.
– Не будешь артачиться?
Я покачал головой. Мне было стыдно.
– Ты как провинившийся пес, – сказал Антон. – Мне не нравится.
– Тебе что-нибудь нравится?
– Я люблю смотреть телевизор.
– Довольно искренний ответ.
Юрка окликнул нас.
– Я звякну еще завтра!
– Звони!
– Вить, ты у отца?
– Ну да.
В общем, распрощались. Остался я один у неоновой вывески «Прованс».
В сауне так и не попарились, короче. От «Тушинской» до «Выхино» не больше часа ехать, но пока доберешься до метро в такую метель, пара империй рухнет и возродится заново, вот я и думал: надо побыстрее управиться, чтоб под закрытие не попасть. На другой конец Москвы пилить было неохота, но и проводить еще одну чудную ночку у мамки – тем более.
Помню, в подъезде пьяная муть накатила такая, что едва ключом в замке царапал. Ввалился в квартиру, крикнул:
– Дорогая, я дома!
Потом подумал: может, причудилось вчера? Но вдруг она вышла в коридор, странно хромая, переломанная, с кровавой головой. Я почесал затылок.
– Увезу тебя отсюда, – сказал я. – Вряд ли тебе тут нравилось.
Она смотрела на меня настороженно.
– Пошли, – сказал я. – Нам пора.
Я прошел в комнату, взял для нее пальто потеплее – словно что-то вообще могло ее согреть. Мамка у нас скорее тощая, но не мелкая. А девица в ее пальто просто утонула. Я напялил на нее шапку и стал застегивать пальто.
– Нелепая ты какая чебурашка, – сказал я.
Она стояла неподвижно, но словно была готова к нападению, затем опять странно заскулила.
– Не ругайся, – сказал я, пытаясь сосредоточиться на пуговицах. – Я тебя заберу.
Она нахмурилась – вышло очень мило. Теперь не было видно ни дыры в голове, ни костей. Нормальная девчонка.
Я сказал:
– Ты – мое наследство.
Глава 3
Мумия
Да, про девицу мою. Собственно, в одежде матери моей выглядела она совсем нелепцем, и шапка все время сползала ей на глаза.
Я взял ее за руку и потянул к двери, она не сопротивлялась.
Я сказал:
– Еще понравлюсь тебе. Вот увидишь. Хочешь, буду о тебе заботиться?
Она поднесла бледную руку к губам и принялась грызть ногти. Вообще, водилась за ней такая привычка.
Я запер дверь, сказал:
– Не грызи ногти, они ж не отрастут у тебя.
Взял ее за руку и повел вниз. Рука, знаешь, такой холодной была – зимой оно неприятно. Но ничего. Все равно я ее не отпускал. Боялся, что она сбежит. Или что – она ненастоящая.
Пока шли к остановке, я ей рассказывал, как дело прошло.
– Схоронили ее, все, вроде как, кончилось. Ну, теперь формальности всякие остались. Но, знаешь, камень с плеч.