Она не ответила мне, но почему-то мне показалось, что деваха со мной не согласилась. Я думал, раз она мертвая, может, и заколдованная какая. Может, у нее двенадцать братьев, и ей нужно молчать, покуда она не свяжет из крапивы двенадцать рубах. А сезон как раз был не крапивный.
Забылся, короче, говорил, говорил, и вдруг слышу:
– Виктор! Виктор!
Подумал сначала, что кто-то поблизости другого Витька зовет. Или что это глюк. Смотрю, а это она рот раскрывает. Я аж обалдел.
– Да? – говорю.
– А что вы видели странного на похоронах?
Не видели ли вы, а что вы видели – дьявол в деталях.
– Ну уж нет, – сказал я. – Так не пойдет. Ты мне сначала скажешь, как тебя зовут, девица.
Она обиженно захлопнула рот, прищурила бледные, обрамленные почти бесцветными ресницами глаза.
И я добавил:
– Пожалуйста.
Смотри, мол, какой я покладистый. Мы встали на остановке. Неподалеку два паренька терли за легкие способы погреть бабла, один из них подошел ко мне, попросил сигаретку.
Я вытащил сигарету из пачки, сказал:
– Держи, братик.
Гляжу, паренек на девицу мою смотрит. Ну да, видок у нее нездоровый был. Все думал, спросит или не спросит: ну, типа, в порядке ли. Не спросил. Не герой. Я б спросил.
Когда он отошел, я потер руки.
– Ветер какой холодный, да?
Подумал слегка, добавил:
– Извини. Вряд ли тебе холодно. Или холодно?
Тогда она сказала:
– Тоня.
– Ась?
– Меня зовут Тоня.
– Милое имя, мне нравится. Ну что, Тоня, давай знакомиться. Что расскажешь?
Она напряженно следила за тем, как я курю, словно побаивалась огня. Я отвел сигарету, и Тоня чуть-чуть расслабилась.
Я сказал:
– Не нравится?
Она покачала головой.
– Никогда не нравилось.
– Маленькая злюка. Давай на «ты».
– Я вас почти не знаю.
– Ты меня узнаешь. Стоп. Почти?
– Ваша мать говорила о вас.
Я-то думал, она сразу мне все вывалит, какую-то цельную свою историю поведает. Опять снег повалил, и я то и дело отряхивал ее, а она молчала. Под светом фонарей ее лицо, глаза, шапкина шерстка, все казалось желтовато-золотистым.
Подошел 741 автобус, полупустой. Мы нырнули в него, а ребята остались ждать своего счастья и тереть за бабло на заснеженной остановке. Тоня села у окна и прислонила голову к стеклу.
– Ну? – спросил я. – Почему не разговаривала?
– Просто не хотелось.
– Как в анекдоте про овсянку?
Тоня поскребла стекло, противно скрипнуло у меня в ушах.
– Хорошо, я не могла.
– Почему?
– Потому что ваша мать запрещала мне разговаривать.
– Охренеть, жесть какая. Она даже мне не запрещала разговаривать.
Тоня все еще смотрела на меня настороженно, словно бы не верила, что я ее не обижу, потом она снова начала грызть ногти.
– Значит, ты мертвая, – прошептал я, наклонившись к ней. – Это ж обалдеть что такое.
– Вы не представляете себе, сколько нас, – сказала Тоня. – Вы просто не обращаете внимания.
– Звучит, как начало шизобреда.
Она не жаждала посвятить меня во все подробности бытия мертвой девушкой в зимней Москве. Не рассказывала, что связывало ее с моей матерью. Зато, приколись, спросила:
– Что за люди ваши братья? Расскажите о них.
– Да тебе мать, наверное, все рассказала!
– Хочу видеть картину с разных сторон.
Я помолчал. За окном нежные, рыжие огоньки фар и окон плясали посреди холода и тьмы.
– Красиво, – сказал я.
– Ответьте мне, Виктор. Это важно!
– А ты мне расскажешь, как умерла?
– А это важно? Вы можете что-то изменить?
– Злюка, – повторил я и поправил на ней шапку. – Сколько ты у матери?
– Я умерла чуть меньше года назад.
– Неплохо выглядишь.
И снова она вся сжалась, словно в ожидании удара. Я подумал: мамка кого хочешь доведет.
– Эй, не бойся, правда! Я хороший! Посмотри на меня! Я очень хороший! Ладно, про братьев, да? Ну, Антон – мент. Опер, если что, капитан Волошин.
– Я знаю, Виктор. Какой его характер?
Я задумался. Никогда не пытался по полочкам разложить, какой у него там характер.
– Ну, есть плюсы, есть минусы – как у всех живых людей. О, прости, как просто у всех людей. Ну, он замкнутый человек, не очень многословный, высокомерный довольно, может, жестокий даже. Зато ответственный, волевой, смелый, работящий. Ну, как-то так. А Юрка – ну, Юрка нервный, подозрительный, тонкая натура, но своего не упустит. Зато сердобольный иногда очень, чувствительный, людей хорошо понимает. Как-то так.
– Спасибо!
– А про меня почему не спрашиваешь?
– Я же буду с вами жить, – сказала Тоня и, чуть помолчав, добавила: – «Хвастливый воин».
– Это я-то? Или пьеса Плавта?
Тут уж она удивилась: глаза расширились, рот открылся.