Придумал игру: как можно больше станций метро на одну букву назвать, благо протяженность московского нашего метро позволяет в нее играть. Тоня немножко со мной поиграла и замолчала опять.
Тоска ее какая-то накрыла, обреченность. Ну, в общем, оно и неудивительно – обыкновенный плюс смерти только в том, что после нее жизнь заканчивается. А Тоне и тут не повезло.
Вышли в Выхино. А там все как всегда, и через десять тысяч лет все будет так.
Поглядел, как менты какого-то черного шмонают. Тоня подергала меня за рукав – долго, видать, глядел.
– Ну ты скажи, а? Родные пенаты: бомжи, цыгане, чурки, и менты, этих всех гоняющие. Как и не уезжал никуда.
– Не любите южан?
Я помолчал, потом не спеша двинулся к Снайперской. Все-таки сказал:
– Отчего же? Нормально отношусь. Но, если надо, буду убивать. Если Родина скажет.
– У вас доброе лицо, но иногда бывает такой страшный взгляд.
– Ты здесь одна правда не ходи. Раньше хорошо тут было и зелено. Горбачев и Ельцин, суки, все проебали. Вот жили как люди. Ну, может, не идеально. А теперь это что? Никто не счастлив больше.
Она сказала:
– О. Вы хотите пофилософствовать.
Тут уж я даже раздражился слегка.
– Какая тут философия? Тут все просто предельно. Раньше счастливые были люди. Я счастливый был.
– У вас быстро меняется настроение.
– Да прекрати ты выкать мне!
– Простите! Прости!
Но через пару минут снова она за свое взялась. Так дошли до дома, переговариваясь понемногу. Я уже не расстроенный был – нормальный. В заснеженном дворе остановился, глядя на длинный девятиэтажный дом – мой дом, по коему соскучился я.
Сел на скамейке. Окна многие горели – праздники все же. И гирлянды разноцветные. Огоньки прекрасной Родины моей – и в далекой Африке ничего такого теплого нет, как огоньки эти.
Тоня послушно стояла рядом, пока я курил.
– У вас борода замерзла.
– Ага. Прикол, да? Не люблю бриться. Так радовался в Заире, что рожу брить не надо. Вон, смотри чего вырастил! Теперь тепло всегда.
Она кивнула. Стоило мне сказать чего-нибудь длинное, ну, типа не сказать, а рассказать, как она тут же терялась, смущалась или чего-то такое.
– Не холодно? – спросил я, можно сказать, машинально. Она покачала головой, медленно.
– Походу, у тебя другая проблема, – сказал я. – Тело замерзает, да? Но не в том смысле.
Тоня медленно кивнула.
– Ну пошли отогреваться.
Поднялись на девятый этаж. Дверь поцарапанная была, замок покорябали.
– Во, – сказал я. – Отца в дурку забрали, а меня нет – так залезть хотели. Только брать у нас нечего.
– Вы уже заходили?
– Ну да, тридцать первого приехал. Ну так, вещи сгрузить – не до того было, сама понимаешь.
Я открыл дверь, впустил ее в темную прихожую.
– Отец мой в дурдоме.
– Я знаю!
– Откуда?
– Ваша мать рассказывала, что он тяжко болен.
– Не без этого. Он в дурке не всегда – только когда соседи на него жалуются. Когда я дома, они не бухтят. Кот из дома мыши в пляс, знаешь ли. Ну, в общем, ему полезно иногда подлечиться – ему там колют всякое. Вообще он нормальный. То есть, как раз ненормальный, но, в общем, добрый. Только плачет много, когда ничего не понимает.
Тоня снова поднесла руку ко рту.
– Говорю ж, не грызи ногти, ты их все съешь.
Квартира, знаешь, тесная довольно, двушка – но малометражная. В отцовской комнате, большой, я прибрался немного – самый мусор, во всяком случае, убрал, а у меня пылища стояла. В общем, повел Тоньку на кухню, усадил за стол.
– Сейчас, ты обожди, – сказал я. – Слушай, а вещей у тебя вообще никаких нет?
– Нет. – сказала Тоня. – Пальто мое она продала – хорошее было пальто.
– Ну, это что-то нам о тебе говорит.
– Наверное.
Я подумал: интонации у нее бывают капризные. Может, избалованная девчонка, любимая дочка, кто-то ее ищет и ждет, а моя мать с ней вот так.
– Била тебя?
– Она умела причинять мне боль.
Вдруг Тоня посмотрела на меня так пронзительно, почти зло.
– Ведьма ваша мать, Виктор. И вас, и братьев ваших она черту отдала – ради силы.
Я засмеялся, махнул рукой.
– Да ладно.
– Посмотрите на меня! Посмотрите! Я мертва! Мать ваша – ведьма! Проклята Господом!
Она заругалась, запищала, подумал, сейчас ножкой топнет. Я открыл холодильник и достал хлеб, икру и масло.
– Вон, смотри лучше, я к Новому году купил. Все равно ж Новый год. Соскучился я по этому делу. Сейчас чай поставлю.
– Вы меня слушаете?!
Я поставил чай, принялся мазюкать бутерброды.
– Давай, поешь. Она тебя не кормила небось!
– Вы меня не слушаете, Виктор!
– А что тебя слушать? Поешь сначала, потом посмотрим.