Поставил перед ней тарелку с бутербродами.
– Ешь, – сказал я. – Мне не жалко. Бабло девать некуда. Завтра на рынок поедем, шмоток тебе купим. Ты ж девчонка, обязательно тебе надо шмотки.
Чай подсластил ей от души.
– На, руки грей. Но не пей горячий, кожа слезет.
Она смотрела на меня огромными глазами, и мне показалось, что она сейчас задрожит. Но дрожать, наверное, слишком мудрено было для ее мертвого тела.
– Спасибо, – прошептала Тоня одними губами, отвернулась от меня, обхватив кружку с чаем.
Тут телефон зазвонил. Стало неприятно, подумал, вдруг с отцом там чего. Телефон со столешницы на стол переставил, чтоб сидеть и на Тоню смотреть.
– Ешь, – сказал я еще раз, потом поднял трубку. – Алло.
– Витя? Ты дома?
– Привет, Ленок, ты что ль?
Я протянул руку и погладил Тоню по голове. Всю ее голову мог рукой обхватить легко, или пол-лица ей закрыть. Она посмотрела на меня. Не сказать, что сильно красивое у нее было лицо: остроносая, крысиная немножко мордочка, слишком резкие черты, и сама вся слишком хрупкая, нелепец. Но мне приятно было, что она такая хрупкая.
Тоня, когда услышала, что я с женщиной говорю, чуть нахмурилась.
Вообще-то Лена – батина жена бывшая. По молодости у нас с ней отношения не шибко складывались: она очень добрая женщина, а я не очень простой человек. Теперь я, в общем, ей за многое благодарен. С папкой-то они развелись, конечно. Сложно его выдерживать. Развестись – развелась, даже уехала в Минск к родителям, но все-таки не бросила папку моего окончательно: звонила, навещала.
Звонила чаще ночью – потому как папка не мог ночью спать.
Лена сказала:
– Значит, в дурдоме он еще?
– Ну да, – сказал я. – Я звонил – он в остром. В понедельник-вторник съезжу к нему, а выписка – не знаю, когда. В конце месяца, может. Ну, ты их знаешь – не говорят так сразу.
– Понятно.
Голос мягкий у нее был, и еще смягченный – расстоянием, тихим потрескиванием в телефонной трубке. Уютненько, короче говоря. Тоня потихоньку все-таки взялась за бутерброд, не то чтоб жадно его изжевала – как это в фильмах ужасов бывает, а ела, напротив, медленно-медленно.
– Как ты, Вить? Какие новости?
– Ну, вот Заир опять Конго стал. Прикинь?
– Ох и да.
– Да уж. Еще мать померла.
– Катя?
– Запасной, к сожалению, не было, одна Катя. Ага.
– Ужас какой, а что случилось?
– От водки мозг опух.
Эх, думал я, жалко, что по молодости головы у меня не было. Перед глазами возникал Ленин образ: короткие русые волосы с завивкой, родинка над верхней губой, добрые, синие глаза и вечные платья в ярких цветах.
– Ты приезжай как-нибудь, – сказал я. – Поболтаем.
– А у тебя-то какие планы?
– Не знаю пока.
– Схоронили Катю-то уже?
– А то. Ну, там Юрик всем занимался. У него бизнес, он хорошо сейчас поднялся. Я так, на подпевках. Гроб вот носили, прикинь.
– Так нельзя.
– Ну, нельзя. А почему нельзя?
– Не знаю. Говорят, разве что дальним родственникам можно, которые упокойницу и не знали вовсе.
– Ну ничего. У меня такое ощущение, что я ее и не знал.
– Ты не пьешь там?
– Пью. Новый год же.
Я смотрел, как Тоня аккуратно подступается ко второму бутерброду. Очень меня это порадовало.
– Много не пей.
– Не буду. Ты-то так?
– Да полегоньку. У матери коленки болят, на рентген очередь.
– Я деньгу подзаработал. Надо тебе?
– Ой, да не надо.
– Надо, – сказал я. – Пришлю тебе, завтра на почту схожу.
– Глупости, Витя.
– Да мне реально девать их некуда.
– Семья тебе нужна.
– Семья всем нужна, это ж ячейка общества. Такой я одинокий, пришли мне подружку.
Она засмеялась, потом сказала:
– Ладно, Вить, деньги капают. Звони мне, если что.
– Давай лучше письма писать, Ленок, как в старые добрые времена. Давай пока, не скучай, жди почту.
Ох уж эти паутинки связей человеческих, проникающие всюду, весь мир пронизывающие, как у грибов корни, длинные и тонкие чрезвычайно.
Я положил трубку, а Тоня отпила сладкий чай.
– Ты чувствуешь вкус? – спросил я.
Она сказала:
– Не совсем. Чувствую и не чувствую. Так, будто он снится мне.
Она откусила еще кусочек от бутерброда, замерла, потом пробормотала что-то невразумительное.
– Чего?
Она прожевала кусочек бутерброда и сказала:
– Ни у кого из нас нет выбора.
Я пожал плечами.
– Кто его знает? Ты знаешь? Да сомневаюсь. Знает только Господь, а его не видела ни ты, ни я не видел, никто не видел. Так что ничего мы не знаем, есть у нас выбор, или все это заранее кем-то придумано. Ешь и поменьше выебывайся.
Она замолчала, а я сходил на балкон покурить, потом вынес коробку – елки, игрушек, ничего не было – только гирлянды праздничные, из цветной бумаги: флажки со сказочными героями, и цветочки, и просто всякие пушистые.