Вот девица лежала. Сколько ей было? Сутки – это максимум, скорее меньше. С живой уже не спутаешь, но будто бы и не совсем еще мертвая. На тоненькой границе.
Антон сказал:
– Дурацкая какая-то ситуация.
– Что бы ты порекомендовал?
Он помолчал, потом сказал:
– Не вызывать ментов.
– Слушайте, это мамка убила, – сказал Юрка. – С нее станется.
– Мама, – сказал Антон. – Уже три дня как мертвая.
– Ну а эта красавица сохранилась хорошо.
– Красавица?
Не прям красавица, но симпатичное лицо, жалко что мертвое.
В общем, понятно, что ничего непонятно. Вернулись на диван, закурили, глядим опять на елочку.
– Странно, – сказал вдруг Юрка. – Был один жмур, теперь два.
– Третий в комнате ее, – сказал я. – Поди поищи.
– Не смешно нихуя.
Антон сказал:
– Думать надо, что делать.
– Ну ты ж мент, ты и думай. Мое дело трупы клепать, а не атрибуировать.
– А Юркино дело тогда какое?
– Юрка, какое твое дело?
– Деньги зарабатывать, – ответил он.
Опять молчим. Потом говорю им:
– Вот и праздник! Раз-два-три: елочка, гори!
И засмеялся, значит. Они смотрят на меня, как на идиота.
– Ладно, – сказал я. – Квартиру мы с ней не продадим ни через полгода, ни вообще никогда. Что-то делать надо. Юрка, точно не твоя работа?
– Побойся Бога.
– Ты побойся Бога.
Он помолчал, потом добавил:
– Я могу ребят пригнать.
А Антон и говорит:
– Нет. Ее же кто-то ищет и ждет.
А я сигарету в тарелке затушил, встал и опять к шкафу, тянуло меня туда невыносимо.
– История загадочная, – сказал я. – Наверное, мистика.
– Никакой мистики, – сказал Антон. – Все просто объясняется в большинстве случаев. Есть цепочка событий, мы ее просто пока не знаем.
Подарок под елочку.
– Ладно, – сказал я. – Карточки-то посмотрим?
– Ебанулся? Не трогай там ничего.
Но я уже коробку беру, да только в этот-то самый момент полка с треском отошла. Невольно я ее удержал над головой девчонки. Та хоть и мертвая, да только не хотелось мне все равно, чтоб ее ударило. Бедной голове ее и без того досталось.
В общем, бам, полка оторвалась, держу ее, а девка глаза открыла и смотрит на меня, не мигая, светлыми, прозрачными почти глазами.
Ну тут уже даже я охуел.
– Она живая! – я крикнул. А братья мои тут как тут.
– Ты все сломал, как всегда, – сказал Антон. Другой бы на полуслове фразу оборвал, а этот окончил. Юрка, помню, перекрестился, да не той рукой – водилась за ним такая привычка, хотя Юрка был весьма религиозен, как многие из тех, кто про ад при жизни призадумался.
В общем, лупает она на нас глазками, сама испугалась. Ну, подумал, живая – ошибся. Странно это вышло – мы-то все мертвых видали, знаем, как оно, а все ж я ошибся. И на старуху бывает проруха. Вот, кстати, интересно тебе, что такое проруха? Озаботился я как-то вопросом этим, залез в словарик. Я почему-то думал, что проруха – это такая яма. Идет старуха многоопытная, а возьми, да и в яму упади – на знакомой-то дороге. Ничего не так – проруха – оплошность, ошибка.
Ошибочка вышла.
Ну, я обрадовался. Живая телочка, хоть и покоцанная. Я ее спасу и буду героем. Держу над ней полку, улыбаюсь.
Тут она как-то повернулась, и я увидел, что крови у нее в волосах много больше, чем я это сначала увидел, и в голове – дыра, сквозь которую липкий мозг видно, – кусочек примерно три на три сантиметра, отколотая скорлупка.
Ну, и с таким, бывает, живут, но глазками так не лупают обыкновенно.
– Не двигайся! – сказал ей я, значит, потому что есть такая точка равновесия – у человека, может, и полголовы нет, а он каким-то чудом еще жив, но только двинется – и отдаст коньки. Невольно коснулся ее руки, а рука – совсем холодная. Неживая.
Ну, ясно мне стало, что никакой прорухи не было.
Мертвая все-таки деваха.
Юрка руку, конечно, в карман сунул – сразу за волыну, во человек. Впрочем, пусть она девочка хрупкая, знавал я хрупких девочек куда меньше ее ростом и возрастом, которые людей, не моргнув глазом, убивали. Тут ведь главное – элемент неожиданности.
Антон стоял спокойно, без суеты сказал:
– Полку сними, чего ты ее держишь?
Ну, снял полку, тут шапки на нашу деваху мертвую повалились, но худшее – карточки рассыпались. И сидит она такая, сжавшись, а на ней фотки матери нашей, да наши же детские россыпью лежат.
Я сказал:
– Извиняй, милая.
Она молчала, только смотрела волчицей. Боялась нас, походу. Антон сказал: