— Нет, — сказал он. — Там бардак. Помойка.
— Ладушки, Антоша, — сказала она. — Не ругайся.
— Я не ругаюсь.
— Вот и хорошо! Юрочка, а когда квартирку загнать-то можно будет?
— Минимум — через полгода, но все равно налог большой выйдет. Посмотрим. Может, пока сдавать будем.
— Ремонт надо делать, — сказал Антон.
А я подумал: в Заир бы, который теперь Конго, обратно — в Сердце Тьмы. Подальше от вот этого вот всего. Только приехал, и уже надоело. Без этих вот всех квартир, нотариусов, ремонтов. В этот момент как раз таки затосковал. Я, мол, искатель правды, приключений, золотых песков, свободных гор и удивительных африканских паразитов, но понятия не имею, что делать тут, в Москве — скучно, муторно, и все ненастоящее, а какое-то проходящее, временное, как сон.
Дальше все эти ребятки приехали Юркины, при оружии и с мутными глазами, потом агент прикатил, нерадостный в праздничный день. Квартира заполнилась народом, стало душновато.
— А жена твоя где? — спросил я у Антона.
Антон посмотрел на меня, мне показалось, что он засыпает на ходу.
— К церкви подъедет.
— Хорошечно. Поздравляю, кстати.
— Спасибо.
— Она милая, как Анжела?
— Нет. Она не такая. Хорошо, что она не такая.
Ну, суть да дело, гроб закрыли, пока временно, вынесли, в катафалк погрузили. Помню, как Анжела то и дело охала, пока мы несли гроб по ступенькам.
Она говорила:
— Уронить покойника очень плохая примета! И еще, если глаза открыты. Если он смотрит — на тот свет зазывает.
Мне вспомнилась блестящая полоска под мамкиными ресницами.
— Да нет, — сказал я. — Нормальные приметы. Бывает, роняешь их или глаза открываются. Но человека там уже нет. Это не страшно.
Анжела захлопнула рот, я услышал, как зубы ее клацнули. А потом она сказала просто и искренне:
— Прости меня. Я не подумала!
— Да ничего, подруга, — сказал я. — Бывает.
У катафалка еще покурили. Анжела то и дело брала у Юрки сигарету, затягивалась. Она говорила:
— Хочу бросить, потому что от этого цвет лица портится, а тем более — голос. Но я не могу! Чуть разнервничаюсь, и все.
— Все, все, — сказал Юрка, отдав ей пачку сигарет. — На, кури.
Только помолчи. Ну, я так понял.
Она к нему жалась и одновременно будто побаивалась. Юрка мне так рассказал, что он ее приметил в каком-то рестике, она пела песню про узелки, ну, знаешь, те, которые завяжутся, а потом развяжутся. Была красивая, и голос такой звенящий-звенящий. Ну, словом, он ее в тот же день к себе и увез. Юрка, конечно, писал, что у них типа романтика. Думал, купилась на глаза печальные и кудри есенинские. Но мне-то ясно было то, чего Юрка про девочек своих никогда не понимал — боялись они отказывать ему. Не потому, что такой уж он был отбитый — девочек своих Юрка не обижал. Просто и им проверять, что у него в голове, не очень хотелось.
О нем характерная ходила слава из-за того, что в гостинице с шалавами он в номере первым делом жучки искать начинал. В общем, видели бабы, что он подтекает от напряжения и при оружии. Дешевле ноги раздвинуть.
Анжела, впрочем, продержалась долго, может, за счет особенной своей пустоголовости.
Юрка как-то долго топтался, словно бы и ехать не хотел. Помню снег на его ботинках дорогих, липкий. От снега дорогие ботинки становятся как дешевые, а дешевые — вообще как говно. Юрка мерз. Мы-то в берцах с Антохой были. А Юрка надел чего покрасивее, подороже. Нос его стал красным. Антон подтолкнул его в спину:
— Простудишься.
Как в детстве. Только домой возвращаться не надо было — надо было лезть в дорогую машину и ехать хоронить мать.
— Давай-давай, — сказал Антон. — Ты полезай уже в тачку. Трогаться пора.
Я прошептал Юрке:
— Трогаться пора, да, только вон Антоха тронулся уже, да?
Что-то вдруг мне понятно стало, что Юрке тяжелее нашего.
Ехали недалеко, а церковка на Митинке такая маленькая, снежно-белая, с темными куполами и большим, жизнеутверждающим крестом.
Ну, народу немного было — большего и не надо. Я увидел церковку из машины — и как-то мгновенно понял снова, что я в России, как будто только что во Внуково приземлился.
Анжела ткнула меня локтем в бок.
— Вить, а Вить, а Виктор это по-латински победитель.
Я сказал:
— Ну да. Победитель по жизни.
— Поэтому ты воин.
Я сказал:
— Ну, из Афгана ушли, из Чечни ушли, и даже бедняжка Мобуту в сентябре дубу дал.
Я помолчал, а потом добавил:
— Но знаешь, что я думаю? В войне главное не победа — главное участие.