И я засмеялся, и я так смеялся, что Толик отвернулся от нас и забормотал себе под нос некое критическое замечание. А я смеялся и смеялся, пока Антон не сказал:
— У меня с собой феназепам. Как раз на этот случай взял.
Я отсмеялся, вытер влажные глаза.
— Вы не понимаете. Это самая смешная шутка, потому что она болезненная. Как все реально смешные шутки.
Анжела погладила меня по плечу.
— А знаешь, — сказала она. — Анжелика значит "ангельская". Меня вот мама Ликой называет.
Вышли, а небо пасмурное было, и ветер такой холодный дул.
Анжела сказала:
— Юрочка, а ты думал когда-нибудь, что снег — это дождь, только замерзший. Значит, у нас, как в Тае, есть сезон дождей.
— Ну да, — сказал Юрка и кивнул ребятам, вылезшим из сопровождающей бэхи — Выгружайте.
Жена брата моего стояла у церкви — все чин по чину, юбка длинная, пальто черное, платок повязан — но девица в сапогах на высоких-высоких каблуках. Антон подошел к ней, взял за локоть, привлек к себе, что-то прошептал. Она кивнула.
— Как зовут-то? — крикнул я.
— Арина, — сказала Анжела. — А он тебе не сказал?
— Не сказал, — ответил я. — Мне вообще Юрка написал, что женился Антоха. Приколись, скотство какое?
— Она красивая, — сказала Анжела и облизала губы, стянув с них краску языком — рот стал как зацелованный, и Анжела принялась рыться в сумочке. — Только злая.
— Да?
— О да!
Антон потянул Арину к нам, она уперлась на пару секунд, а потом все-таки застучала каблуками по расчищенному асфальту.
— С характером дамочка, — сказал мне Юрка. — Осторожней с ней.
— Добро.
Подошла она к нам, на меня и не взглянула. Спросила, когда обряд будет.
— Таинство, — сказал Юрка. — Не обряд, а таинство.
Явно не нравилась она ему. У Арины было точеное, резкое, стервозное лицо — и кошачьи, грешные зеленые глаза. Роковая женщина, конечно. Из-под платка выбивалась рыжая прядь — и я опять подумал о волосах матери моей.
Антон ее не выпускал, и мне вспомнились строчки из письма Юркиного: "а на Лужковом мосту повесили они замок, но, я думаю, он б на шею ей замок хотел повесить."
Высокие отношения, короче. Вот такие страсти, оказывается, кроются в топком, холодном и вязком веществе Антонова мозга.
Дальше в церковь зашли, и отпевание, как мне показалось, очень долго шло. И в какой-то момент мне стало плохо. Не от чувств, а как бы словно густая тьма наполнила голову, словно и свет сам собою утоп — правда как бы потемнело, и отдельные огоньки свечей только ярче смотрелись.
Ну, подумал я, это психи в голове — все-таки мать хороню. Вдруг понял, что всем тут дурно, и даже голос священника иной, чем обычно, то ли в ушах у меня, то ли правда. Но батюшка хороший — все он до конца довел, не сбился ни разу.
А я глядел на нее, на венчик у нее на лбу, и мне почему-то казалось безо всякого обоснования, что на него сейчас искра западет, и он загорится. Глупость, а неприятно.
Чтоб отвлечься — глянул еще на Арину. Антон так и держал ее за локоть, близко-близко к себе, а она из злого упрямства глядела прямо на упокойницу нашу.
Ну, честно скажу, когда к гробу подошел — чмокнул мать в холодные губы без любви, без отвращения — с одним желанием выйти на улицу и глотнуть воздуха. Не подумал даже о том, что в последний раз ее вижу — не прочувствовал важность момента.
На улице стало легче — почти мгновенно. Мы с Юркой первыми вышли.
— Ну вот, — сказал я. — Проиграли Антохе Киборгу.
Юрка кивнул, потом сказал:
— У меня ботинки промокли.
— Ну пошли купим где-нибудь, пока суть да дело. Ты ж богач.
— Да нет, пошлю кого-нибудь, — ответил Юрка небрежно.
Вышла Анжела, развернулась к церкви, перекрестилась, поклонилась, платок стянула и подбежала к нам.
— Юрочка, я у батюшки спросила! Он говорит, бывает, что такое ощущение нападает, когда дышать невозможно!
— И что это значит? — спросил Юрка. — Что грешница она невозможная?
— Нет, — сказала Анжела. — Что душно просто, а на улице холодно, и от контраста температур в голове мутится. Он очень умный батюшка! Видишь, не стоит нам за ее душу переживать.
— Да уж, — сказал Юрка.
— Давайте уже закопаем стюардессу, — сказал я.
— Она стюардессой была? — спросила Анжела, и я засмеялся, а Юрка дернул меня за руку.
— Нельзя смеяться.
— Ну да. Ничего смешного.
Анжелка-то чуть повыше Юрки, да еще и на каблуках, и я вдруг понял, что это забавно выглядит. Она наклонилась к Юрке и прошептала (но так, что я услышал):
— А ты потом в ее могиле будешь людей хоронить?
Юрка прикоснулся пальцами к ее губам, обтер помаду о носовой платок, потом сказал мне: