Чай подсластил ей от души.
— На, руки грей. Но не пей горячий, кожа слезет.
Она смотрела на меня огромными глазами, и мне показалось, что она сейчас задрожит. Но дрожать, наверное, слишком мудрено было для ее мертвого тела.
— Спасибо, — прошептала Тоня одними губами, отвернулась от меня, обхватив кружку с чем.
Тут телефон зазвонил. Стало неприятно, подумал, вдруг с отцом там чего. Телефон со столешницы на стол переставил, чтоб сидеть и на Тоню смотреть.
— Ешь, — сказал я еще раз, потом поднял трубку. — Алло.
— Витя? Ты дома?
— Привет, Ленок, ты что ль?
Я протянул руку и погладил Тоню по голове. Всю ее голову мог рукой обхватить легко, или пол-лица ей закрыть. Она посмотрела на меня. Не сказать, что сильно красивое у нее было лицо: остроносая, крысиная немножко мордочка, слишком резкие черты, и сама вся слишком хрупкая, нелепец. Но мне приятно было, что она такая хрупкая.
Тоня, когда услышала, что я с женщиной говорю, чуть нахмурилась.
Вообще-то Лена — батина жена бывшая. По молодости у нас с ней отношения не шибко складывались: она очень добрая женщина, а я не очень простой человек. Теперь я, в общем, ей за многое благодарен. С папкой-то они развелись, конечно. Сложно его выдерживать. Развестись — развелась, даже уехала в Минск к родителям, но все-таки не бросила папку моего окончательно: звонила, навещала.
Звонила чаще ночью — потому как папка не мог ночью спать.
Лена сказала:
— Значит, в дурдоме он еще?
— Ну да, — сказал я. — Я звонил — он в остром. В понедельник-вторник съезжу к нему, а выписка — не знаю, когда. В конце месяца, может. Ну, ты их знаешь — не говорят так сразу.
— Понятно.
Голос мягкий у нее был, и еще смягченный — расстоянием, тихим потрескиванием в телефонной трубке. Уютненько, короче говоря. Тоня потихоньку все-таки взялась за бутерброд, не то чтоб жадно его изжевала — как это в фильмах ужасов бывает, а ела, напротив, медленно-медленно.
— Как ты, Вить? Какие новости?
— Ну, вот Заир опять Конго стал. Прикинь?
— Ох и да.
— Да уж. Еще мать померла.
— Катя?
— Запасной, к сожалению, не было, одна Катя. Ага.
— Ужас какой, а что случилось?
— От водки мозг опух.
Эх, думал я, жалко, что по молодости головы у меня не было. Перед глазами возникал Ленин образ: короткие русые волосы с завивкой, родинка над верхней губой, добрые, синие глаза и вечные платья в ярких цветах.
— Ты приезжай как-нибудь, — сказал я. — Поболтаем.
— А у тебя-то какие планы?
— Не знаю пока.
— Схоронили Катю-то уже?
— А то. Ну, там Юрик всем занимался. У него бизнес, он хорошо сейчас поднялся. Я так, на подпевках. Гроб вот носили, прикинь.
— Так нельзя.
— Ну, нельзя. А почему нельзя?
— Не знаю. Говорят, разве что дальним родственникам можно, которые упокойницу и не знали вовсе.
— Ну ничего. У меня такое ощущение, что я ее и не знал.
— Ты не пьешь там?
— Пью. Новый Год же.
Я смотрел, как Тоня аккуратно подступается ко второму бутерброду. Очень меня это порадовало.
— Много не пей.
— Не буду. Ты-то так?
— Да полегоньку. У матери коленки болят, на рентген очередь.
— Я деньгу подзаработал. Надо тебе?
— Ой, да не надо.
— Надо, — сказал я. — Пришлю тебе, завтра на почту схожу.
— Глупости, Витя.
— Да мне реально девать их некуда.
— Семья тебе нужна.
— Семья всем нужна, это ж ячейка общества. Такой я одинокий, пришли мне подружку.
Она засмеялась, потом сказала:
— Ладно, Вить, деньги капают. Звони мне, если что.
— Давай лучше письма писать, Ленок, как в старые добрые времена. Давай пока, не скучай, жди почту.
Ох уж эти паутинки связей человеческих, проникающие всюду, весь мир пронизывающие, как у грибов корни, длинные и тонкие чрезвычайно.
Я положил трубку, а Тоня отпила сладкий чай.
— Ты чувствуешь вкус? — спросил я.
Она сказала:
— Не совсем. Чувствую и не чувствую. Так, будто он снится мне.
Она откусила еще кусочек от бутерброда, замерла, потом пробормотала что-то невразумительное.
— Чего?
Она прожевала кусочек бутерброда и сказала:
— Ни у кого из нас нет выбора.
Я пожал плечами.
— Кто его знает? Ты знаешь? Да сомневаюсь. Знает только Господь, а его не видела ни ты, ни я не видел, никто не видел. Так что ничего мы не знаем, есть у нас выбор, или все это заранее кем-то придумано. Ешь и поменьше выебывайся.
Она замолчала, а я сходил на балкон, покурить, потом вынес коробку — елки, игрушек, ничего не было — только гирлянды праздничные, из цветной бумаги: флажки со сказочными героями, и цветочки, и просто всякие пушистые.
Ну, думаю, Новый Год же. Надо украситься. Навесил гирлянд бате над дверью, себе над кроватью, а Тоня все сидела на кухне. Когда я кухню пришел украшать, она спросила: