Я сказал:
— Это из-за длинного носа. Нос прямой и длинный. У меня батя боксер, я знаю, что такое кривой нос. Поэтому свой берегу. Больше, чем голову даже. Типа, если тебе пробьют голову — проблем с дыханием у тебя уже не будет, вернее будут, но очень...
Тут я понял, что леплю.
Я сказал:
— Прости, малыш.
— Да ничего! — Тоня покачала головой. — Я привыкла.
— Не дышать?
— К тому, что вы не слишком тактичный.
— Все-все. Извинился же уже. Такая ты — пальцем тебя тронь, и ощетиниваешься сразу. Я просто иногда забываю, что ты мертвая.
— А вот это приятно.
Чопорная такая деваха, нарочито приличная и, в то же время, неприятно настороженная. А обратил бы я на нее внимание, если б она у матери моей в шкафу мертвая не лежала?
Не знаю, сложно сказать. А может и да — говорят же в народе и на уроках физики еще, кажись, о том, что сходятся противоположности.
В общем, вышли — и дьявольский лабиринт Черкизона прям перед глазами. Я Лужу больше люблю, честно говоря, но ехать туда далече, а я спал опять плохо — лень стало. Можно было на Выхинский рынок — наоборот же, прям рядом, но хуже нет места в этом весьма неоднозначном мире, чем Выхинский рынок.
Ну вот и расплатился за эту лень свою и за снобизм — толпень страшная, вагонетки эти ебаные, контейнеры, утоптанный до состояния жидкой каши снег, который при каждом шаге аж до щей моих унылых подпрыгивал.
В общем, стало мне как-то мрачно. Толпы эти опять же — не люблю, маневренность исчезает, чувствуешь себя таким бараном.
Невольно Тоню я к себе подтянул, чтоб не отжали ее в толпе, да и вообще — много тут народу мутного ходило, и все сразу не понравились мне. Я-то ее защитить хотел, и тут опять кажется мне, что теплеет она.
В общем, думал, погуляем себе по рыночку, повыбираем, но забыл я — что это за удовольствие.
Говорю ей:
— Сейчас уже и разогнать могли эту шайку-лейку, пока не было меня, но раньше в гостинице "Севастополь" афганский рынок был. После вывода сюда много их приехало, так вот я туда ходил. Иногда поглазеть просто, речь послушать.
— А сейчас вам нехорошо? — спросила Тоня.
— Мне, как всегда, лучше всех. Держись поближе.
— Знаете, вы все время о чем-то таком упоминаете, будто рассказать хотите, но не можете, и крутитесь вокруг да около.
— Ладно, ладно, — сказал я. — Успокойся, завтра просто будет день без упоминаний о том, какой я охуительный герой. Он назавтра запланирован.
— Вам нехорошо? — повторила она.
— Нормально.
— Уже не лучше всех?
Я прищурился.
— Какая ж ты ебучая. Ты всегда такой была?
— Не помню. Но спасибо за такие добрые слова.
Тут я понял, что она специально меня отвлекает, и это даже работает.
— Ладно, — сказал я. — Ищи пиздоглазых, у них дешевле всего, и выбор всегда больше.
— Не говорите так.
— Да я ж без злости.
— Вы бы постыдились! Вы же даже с ними не воевали.
— А вдруг придется — поди еще угадай. Это я заранее.
Потихоньку, но перестало оно таким мрачным все быть. Я втолкнул Тоню в одну из палаток, осторожно придерживая.
— Давай, — говорю. — Выбирай, нравится чего? Гляди, джинсы там, свитера, все дела, белье себе купи, в конце концов. Что хочешь.
Ну, говорю продавщице.
— Я покурю?
— А?
— Покурю, говорю? Сигарета!
Она махнула рукой, я закурил. Гляжу на толпы мимо — река человеческая, и чего тут мрачного — ну просто обычная жизнь.
Оглянулся, а Тоня там пальцем тыкает в то и это. Нравится ей, по ходу, подумал я, пускай выбирает. В общем, не много она вещей набрала. Я думал, больше наберет — девчонка типа. Может, неловко ей стало.
Китаянка ее все нахваливала, серьезно ударяясь об "эр" в слове "красавица".
Потом Тоня ушла за ширму с журавликом — мерить. Вдруг мне подумалось — опять у Тони движения стали медленнее. А пока шли мы — она успевала за мной легко.
Ну, странность так странность — одна из многочисленных в нашей непростой жизни. Иногда Тоня выходила мне показаться. На джинсы гляжу, и мне китаянка говорит:
— "Левайс".
— Ага, — говорю. — Левайс-левайс.
Вот, в общем, Тоня милая во всем была. Ну, она тощая такая — этим много чего идет.
— Платье еще возьми какое. Мне нравилось, что ты в платье.
Длинное взяла, шерстяное, как школьное.
— Жена твоя? — китаянка спросила.
— А не знаю, — говорю я. — Как сложится.
Тут мне почудилось, что в толпе мать прошла, глазами своими волчьими на меня лупанула, и дальше ее унесло. Я сделал шаг вперед, но уже стало непонятно. Вернее, понятно было — таковое часто случается, когда человек умирает — мозг его по привычке видит еще.
Тогда вспомнил я, как во сне стоял посреди пожара и думал: гори.