- Лады, - не противоречит ему Лютя. - Тогда не перехватишь до завтра тысчонку-две?
- Ну, ты оборзел, в натуре, сына, - начинает злиться отец. - Говорят же тебе, голяк, нахрен. Ни бабла, ни жрачки. И все из-за этой твари!
- Не слушай его, блин! – взвивается мать. – Сам все спустил на Зинку, а на меня тянет.
- Сволочь! – возвращается к прежней теме отец.
- Ай! – взвизгивает мать.
- Ну, ты и мудак, па, - холодно констатирует Лютя.
- Что ты сказал, нахрен?? – сначала будто не понимает тот.
- Да то, что ты слышал, блин. Ни заработать, ни прогулять, ни бабу нормально отыметь. Мудак ты, па. Тля. Понял?
- Ах ты говнюк, дерьмо сопливое! – взвывает отец.
- Нет, Вова! Нет! – в унисон ему принимается вопить мать.
Стук отброшенного стула, секундная возня, неожиданный всхлип отца. И спокойный голос брата:
- Ну, ты ведь знаешь, па. Не лезь, так и не получишь. Цирк, реально.
Легкие шаги, удар двери. Тишина.
- Сука! – выдыхает отец. – Вот сука! На родного отца, нахрен!
- Дай, Вова. Дай, посмотрю-то, блин! – пауза. - Нихрена себе, нахрен, - тянет мать. – По ходу, надо в этот… Трампункт, по ходу.
- Да отвали ты, блин! Выродила ублюдка, твою мать! Ладно по руке полоснул, а если бы в живот? Сволочь!
- Ну и нихрена себе! – продолжает в прежнем ключе мать. – Ну и нахрен ты лезешь-то? Чем ты лучше других? Вон даже Серёня с ним не связывается. Пойдем в трампункт. Давай, не дергайся, блин. А обратно завернем к Толяну, денег займем. Ну?
И родители начинают собираться. Отец невнятно бурчит. Мать ахает. Кажется, они не уйдут никогда. Но вот наступает тишина. Пылинки кружатся в неясном свете. Дохлая муха качается, запутавшись в паутине. И, немного выждав, Тузик осторожно выползает из своего укрытия. Крутит головой, поводя ушами, словно локаторами. Морщит пуговку носа, двигает точкой рта. В квартире пусто.
Тогда он поднимается, поддергивает сползшие штанишки, ковыляет в большую комнату. А там все раскидано, на полу отпечатались следы ботинок впопыхах одевавшегося отца, под столом сиротеет комком брошенная цветастая кофта матери. Тузик закусывает нижнюю губу, показывая мелкие и редко растущие зубы, обтирает запылившиеся под кроватью ладошки о длинную рубашку. Прямо перед ним, на узком пятачке света, сбрызнуто красной краской. Будто дядя Паша или дядя Петя неловко открывали банку с коктейлем или, на худой конец, с томатный соком.
Мальчик встает на четвереньки и, приблизив рожицу к полу, принюхивается. И на него вновь, как и два дня назад, вдруг накатывает волна ужаса. Стуча зубами, он подскакивает, с лихорадочной скоростью принимается сжимать и разжимать смешные, будто кукольные, пальцы. Пятится к двери. Словно огромная тень проносится за окном, на миг застилая тусклый день.
- Тузик! Тузик, ты здесь? – звучит голос совсем рядом.
Мальчик вздрагивает, вжимая голову в плечи, оглядывается. На пороге стоит Дюха, его второй после Сашона друг. Прямые давно не стриженые волосы падают ему на глаза, щербатый рот слегка приоткрыт, тонкая шея почти жалобно белеет в растянутом воротнике свитера.
- Ты чего не отвечаешь, а? Я аж зассал, блин, - Дюха проводит языком по аккуратным губам. – Типа никого, а дышит кто-то. И скрипит.
Тузик переводит на него ставшие огромными глаза, еще больше выгибает запятые бровей и едва заметно поворачивает из стороны в сторону голову.
- Ну, ты чего, а? – отступает на шаг Дюха. – Батя излупил, что ли? Больно?
Тузик сглатывает, прижимает кулачки к щекам, сжимает рот.
- Стасно, - произносит он через силу. – Там зой!
- Кто там? – морщится Дюха, стараясь понять. Оглядывается, прислушивается. – Да никого у вас нету… Ты один, вот, видать, и забоялся. Еще, блин, дверь нифига не закрываете. Ага?
Тузик не торопится отвечать, только водит ртом.
- Пошли гулять. Мяч покидаем, поносимся. Чего сидеть здесь? Еще и правда зарулит кто, мало ли торчков? – тут Дюха виновато опускает голову, постукивает ногой вдоль порога. – Сашон вон скоро из школы вернется, с нами погоняет. А? – он с надеждой поднимает глаза. – Или ты есть хочешь?
Тузик еще интенсивнее принимается двигать губами, пытаясь разобраться, не голоден ли он.
- Ну, так я притащу тебе. У нас сегодня всякого завались… Этот чмырь Марсик ночью приходил, - Дюха горбится, пряча взгляд. – Хочешь мяса копченого? В нарезке?
- В наезке? – спрашивает Тузик, сглатывает неожиданно выступившую слюну. – Хосю.
- Ну, ты, короче, одевайся тогда. Подождешь на площадке, я вынесу. К нам сейчас нельзя.
Тузик влезает на стул, прижимает нос к стеклу, всматривается в обстановку на улице.
- Хоёдно? – не поворачивая головы, спрашивает он.
- Чего? – Дюха переминается с ноги на ногу, ерошит волосы на затылке.