Тузик недоверчиво сжимает рот в точку, не понимая, что в этом сером осколке может быть замечательного. Но Дюха немного отводит руку в сторону и неуловимым движением кидает камень, посылая его по глади вонючего озерца, в которое превратилась давно не просыхающая огромная лужа. Тот два раза подскакивает, словно отторгаемый грязной сущностью клоаки, а затем с бульканьем тонет. Тузик замирает в изумлении.
- Гляди, и ты так же можешь, - выковыривает Дюха из-под ног другой камешек.
Тузик медлит, не решаясь признать обыкновенность подобного волшебного умения. Но, понукаемый другом, наконец пробует и сам бросить осколок. Однако тот сразу же тонет. Мальчик опускает плечи, сжимает руки в кулачки и принимается водить точкой рта из стороны в сторону.
- Да ну, хватит дуться! – дергает его за рукав Дюха. – Попробуй еще. Это реально просто. Точняк.
Он заставляет Тузика пробовать снова и снова. И в конце концов у того получается. Камешек, отскочив от поверхности отливающей всеми цветами радуги лужи, летит дальше и только затем тонет. Теперь игра не на шутку увлекает обоих приятелей. Они пыхтят, приседают, криками отмечают особо удавшийся бросок, смеются. Капюшон на голове Тузика сбивается в сторону, показывая большое круглое ухо, маленький рот приоткрывается – то ли от усердия, то ли от крика, вытянутые к вискам глаза сверкают.
Однако все заканчивается в один момент, когда брызги веером ложатся на лоснящиеся ботинки чернявого господина. Дюха застывает, непроизвольно вытягивая руки вперед.
- Марсик! – вскрикивает он и пытается отпрыгнуть.
Тузик, изумленно подняв бровки, тянет рот вниз, а через мгновение взвизгивает от боли - цепкие клешни господина, кажется, разрывают ему ухо на множество частей. Дюха хрипит рядом, поднятый за воротник все тем же господином.
- Э? – интересуется тот. – Ты казол, шьто сдэлал! Э? Нахэрэн! Лызат будэш! – господин поводит выкаченными глазами, щерит зубы.
Тузик завороженно следит за быстро сменяющими друг друга ужасающими гримасами господина, пытаясь не наложить в штаны, когда верхняя губа того поднимается особенно высоко, скрываясь в тени нависающего над ней носа.
- Шьто выставылса, мраз! – обращается он конкретно к Тузику. – Я тэбэ клоун??
Тузик ощущает жесткий комок, пережимающий ему горло, но оторваться от жуткого лица господина никак не может. Тот приближает бешеные глаза к мордочке мальчика, издает какой-то чмокающий звук и неожиданно пригибает его к своим ногам.
- Лыжи, лыжи, сволоч! – шипит он, возя лицо Тузика по лоснящимся башмакам.
Тузик едва успевает закрыть глаза, рот забивается вонючей дрянью.
- Отпусти его, гад! – кричит Дюха.
- Э? Шаз и тэбэ получыт! – припечатывает господин, откидывая Тузика в сторону и давая увесистого тумака Дюхе. – Мама гдэ? Тэбэ говорыл не шлатся во дворэ. Нахэрэн! Гдэ мат, я спарашваю? Харащё? Отходнак нэ был?
Тузик стягивается в комок, прижимает ладошки к вискам, с тоненьким свистом дышит сквозь сжатые зубы. Потом передвигает пальцы на глаза. Становится темно.
- Я тэбэ пакажу, шьто значыт мущына, твою мат! – продолжает гундосить господин.
Дюха то хрипит, то вопит, а черномазый все поучает, не уставая его трясти. Звуки расплываются в сознании Тузика, превращаясь в одно черно-желтое отвратительное пятно, затем сливаются в мерзкий сгусток с щупальцами и шипами и наконец пропадают совсем. Мальчик размазывает слезы и грязь по лицу, ощупывает распухший нос и разбитые губы. И вновь принимается плакать. И не столько уже от пережитого унижения, сколько от бессильного осознания, что эта вот такая жизнь с ним навсегда, что никаких добрых и хороших просто не существует, а мечта о белом пушистом друге – блеф. Мучительная несостыковка между ним самим и миром вокруг жестоко бьет наотмашь. Тузик вдруг понимает – не головой, а нутром – что этого не переждать до самой смерти, и ничего светлого и яркого точно не будет. «Это жизнь, детка» любит повторять Лютя. Но только сейчас до Тузика доходит действительный смысл этой фразы.
Встав на коленки, он разглядывает измазанные кулачки и с шумом выдыхает. Жажда изменить окружающую реальность хоть на мгновение вдруг вцепляется в него не хуже репья.
Глава 4
Дома Тузик яростно трет лицо, потом куртку. А решение зреет и зреет. Прижав нос к стеклу, он долго наблюдает за воробьями. И наконец чувствует, что от автобуса номер сто сорок пять ему уже никуда не деться.
Про этот волшебный автобус неоднократно талдычила Анька. И Тузик давно поверил в него как в сказку, не соотнося ее с реальностью. По словам сестры сто сорок пятый неизменно держал путь в чудесный мир с высокими блестящими дворцами, гладкими дорогами с деревьями и цветами по бокам, яркими каретами, снующими туда-сюда сплошь распрекрасными принцами и принцессами, упитанными богато одетыми королями, а также королевами в шелках и дорогих шубах.