- Дузок, - шепчет Тузик. – Ты дъу-уг. Да?
Щенок согласно потявкивает, часто-часто дыша.
- Вот, Лилиана Владиславовна. Пожалуйста, - кладет перед королевой коричневый кожаный конвертик угодливо выгнувшийся Сержик.
- Отлично, милый мальчик, - жеманно тянет та. – Подожди минуту.
Она роется в своей невозможной сумке и, вытянув несколько купюр, благосклонно улыбается:
- Сдачи не надо, ведь мы же друзья.
Пересчитав деньги, официант масляно щурится, благодарит, вытягивает губы, будто целует воздух, а затем удаляется, еще больше поводя нижней частью тела. Женщина вытягивается в кресле, закидывает руки за голову, показывает кончик розового языка.
- Ах, что за жизнь! Что за жизнь, Тузик, - медленно выпевает она слова. – Концерты, выставки, спектакли. И ты все время занята, все время в гуще событий, в пестроте лиц. Вокруг мужчины, женщины и снова мужчины. Великолепные, поражающие, разные. Ну, не замечательно ли, а? Нет ни минутки свободной, все четко расписано, - она кивает головой то ли Тузику, то ли самой себе. – И тут, заметь, неожиданно вторгаешься ты. Нарушаешь течение, прерываешь поток. И сначала я досадую на тебя, как на неуместную помеху. Но затем, - дама делает паузу. – Затем я понимаю, что мне дается передышка. Ты спросишь, кем? – она смеется. – Ну, разумеется, высшими силами. Кстати, веришь ли ты в бога, мой юный друг?
Тузик совсем прикрывает веки и, если бы не интенсивно движущийся рот, со стороны его можно было бы принять за азиатского божка. Застывший, круглоголовый, с большими оттопыренными ушами, вытянутыми к вискам и сжатыми в щелочку глазами. Разрумянившееся лицо, сложенные на груди руки, прижавшийся к боку белый лохматый щенок.
- Молчишь? Странно, - женщина чмокает губами. – А, впрочем, все равно. Во что вы там вообще можете верить в своем Тьмутараканье? Откуда ты? Незнамово? Пинегино? Лопушки? Ах, да все равно. Рабочие окраины, грязь, тупость и свинство.
Дама переводит взгляд на Тузика.
- Ты еще совсем маленький. И теоретически, заметь, чисто теоретически, из тебя еще можно было бы сделать человека. Думающего, чувствующего, причастного. Даже коснувшееся тебя вырождение прекрасно купируется известными просвещенной части человечества методами. Однако мне это, откровенно говоря, не нужно. У меня своих хлопот полон рот, - дама вновь смеется. – Ни минутки свободной.
Тузик слушает все это, не вслушиваясь и не понимая ни слова, как мантру. Слова скачут, кудахтают, корчат рожи. Незнакомые, цветные, содержащие скрытую угрозу. Тузик осознает только то, что подобный момент неповторим. И его тоже, как ранее - божественный напиток, нужно впитывать без остатка.
- Такси подано, Лилиана Владиславовна, - возникает силуэт Сержика. – Ожидает у главного входа. Белый Мерседес 088.
- Что? – щурит она глаза, словно внезапно вырванная из мира грез.
- Такси, Лилиана Владиславовна. Прошу прощения.
- Ах, да-да. Сейчас. Подай мне пальто, Сержик.
Белая карета, серые замшевые сиденья, искусственный запах цветов. Тузик залезает внутрь, пачкая башмаками обивку. Вытаращив глаза, оглядывается вокруг, стараясь вместить, не измять в памяти все то удивительное, к чему приобщает его сказка. Ерзает, шлепает ладошками, бессмысленно улыбается.
- Куда едем? – интересуется дядюшка Бармалей с переднего сидения.
- Да, так откуда же ты? – оборачивается к Тузику дама. – На чем приехал?
Тузик поднимает брови, двигает ртом.
- Тяв! – сообщает щенок.
- Ну, же, - настаивает дама. – Время деньги, если ты еще не в курсе.
- Атобус сто соёк пять, - помявшись, сообщает малыш.
- Где же это? Ума не приложу, - потряхивает перьями королева.
- Сто сорок пять, говоришь? – задумчиво гундосит Бармалей. - Ну-ну. Площадь Каленина, выходит. Там у сто сорок пятого конечная, - Бармалей сердито смотрит в зеркало. – Племянник ваш? Из Лопушков?
Королева сверлит его презрительным взглядом. И Бармалей тут же замолкает, угрюмо выставляясь в лобовое стекло.
- Так куда ехать-то? – снова вопрошает он.
- Неужели непонятно? – цедит королева. – На площадь Каленина.
Они мягко трогаются с места, шуршат шинами, ворчат мотором. И в числе других таких же замечательных карет спешат сжать, порвать расстояние, влетая, обгоняя, фырча. Тузик смотрит, тычет пальцем, сжимает кулачками щеки, призывает в свидетели щенка. Но вот и площадь. С желтыми автобусными остановками, толпами людей и вереницами машин. Бармалей щурится, выглядывая нужную остановку, затем крякает и давит на тормоз.