- Дома, - с готовностью отвечает Тузик. – А мозт, у дяди Тоика.
- Где, говоришь? У дяди Столика? – хватается за бока парень. – Во, ржача! – обращается он за поддержкой к окружающим.
- Кончай стебаться, - отрезает мужчина в мятом пальто. – Потерялся он, по ходу. В ментуру надо сдавать.
- В каку ментуру? – поворачивается к нему женщина, шапка ее совсем сбивается набок.
- В таку, нахрен. Типа первый раз слышишь, ага, - он выпячивает нижнюю губу. – Не под забором же ему жить, блин. Бабка вон не хочет брать, - он тыкает толстым пальцем в сторону Тузика, подпрыгивающего на тощих коленях бабуси.
- И не возьму! – с вызовом заявляет та. – Нахрен он мне сдался?
- Тебе, бабка, нахрен. А я парня ментам не отдам! – с вызовом заявляет женщина в шапке. - Выбросят как собачонка. Или отымеют. Говорят, у них извращенцев дохрена.
- У них-то? Ага! – продолжает веселиться парень с семечками. – Что ни морда, то извращенец!
- Ну, и куда ты его денешь? – вступает в разговор рябой бугай. – Можт, ты и сама извращенка! А? – чпокает он с преувеличенным подозрением.
- Чего?? – старается повернуться к нему женщина. – Козел! Ваще охренели в натуре! Нет, вы гляньте на него. Только гляньте!
- Да чего смотреть-то, блин, - тихо покашливая, произносит тощий парень в порядком потрепанной кожаной куртке и капюшоне, надвинутом на лицо. – Незнамовский он. Знаю я его, нахрен. Нашего кореша, Люти Чуканова брат. Точняк? – обращается парень к Тузику.
- Ой, гонишь ты, паря! – сомневается мужчина в мятом пальто. – Ну и гонишь!
- Ага, выискался, блин! – пытается поправить шапку женщина. – Никто мальчишку не знает, а он, типа, признал. Ага.
- Да ты чего так паришься? – шелестит парень. – Нахрен мне гнать-то? Мне без резону ваще, в натуре. Ты чего молчишь, салага? У тебя ведь Лютя брат? Ну?
- Отвечай, блин, - подпихивает Тузика острой коленкой бабка.
- Ютя, - нехотя отвечает несколько разомлевший в духоте Тузик.
- Что, «Ютя»? – не отстает женщина в шапке.
- Мой бъят Ютя.
- Клево, - подытоживает парень с семечками. – Вот и нашлась пропажа.
- Ну, и слава богу, - мелко крестится бабка. – А то как-то грешно на улицу ребятенка-то выкидывать
- Не то слово, - поддакивает женщина в шапке. – Гора с плеч, блин. Так ты его до дому доведешь? – спрашивает она у тощего парня.
- А чего провожать-то? Он от угла сам дойдет. Там два шага до Пролетарской, - парень трет нос и намеревается сплюнуть.
- Ну и ладно, - неожиданно легко соглашается женщина.
Дальше все едут молча, потеряв всякий интерес друг к другу. В глубине салона переругивается молодая пара, урчит мотор, невнятно объявляет остановки водитель. Тузик, пригревшись на коленях у бабки, глядит в окно, провожая взглядом проплывающие трубы, мелколесье и покосившиеся дома. Его не покидает мысль о том, какой замечательный и наполненный приключениями день выпал ему сегодня. Постепенно автобус пустеет. Оставшиеся рассаживаются на освобождающиеся сидения, разминают уставшие от долгого стояния ноги.
- Уава-вава, - говорит водитель. - Шашая – Раламая!
- О! – оживляется тощий парень. – Следующая - твоя, малек. Не проспи.
- И то верно, - соглашается бабка. – Легкий-то легкий, а ведь все коленки отмял. Давай, двигай потихоньку к выходу.
Она ссаживает Тузика и подпихивает его вперед. Нетвердо держась на ногах, он топает к двери. Приседает на ухабах, отлетает в сторону на поворотах. Автобус тормозит.
- Раламая! – возвещает водитель. – Шашая – Ува-ва-ва шава-ва.
Двери с лязгом открываются.
- Люте привет, - спохватывается парень. – Скажи, от Шипатого. Он поймет, нахрен.
Тузик съезжает по ступеням и, споткнувшись, падает. Но, сразу спохватившись, резво отползает в сторону. Поднимает улыбающееся лицо к попутчикам.
- Ятно, - говорит он. – Досиданя.
Двери захлопываются, автобус трогается с места, покачивая номером сто сорок пять. Скрывается за поворотом. Мальчик оглядывается. Позади тихая улица с крошащимся асфальтом. Обшарпанные пятиэтажки, грязные дворы, дымящие трубы ТЭЦ. Чахлые деревья с остатками желтой листвы. Он, безусловно, дома, в своем районе. И, казалось бы, удивительному конец. Но разве не может быть чудом то, что он не только побывал в сказке, но и сумел вернуться оттуда?
Вздохнув, мальчик встает, отряхивает ладошки, с сожалением рассматривает заляпанные грязью клетчатые Анькины штаны – ох, и рассердится же она, увидев такое. Но потом, конечно же, смягчится, слушая его удивительный рассказ.
Дома по-прежнему никого. Бесцельно побродив по тихим комнатам, Тузик стаскивает и складывает цветастую кофту, аккуратной кучкой выкладывает грязные брюки, долго трет личико в ванной и, натянув свою одежду, залезает на табурет у подоконника.