- Блин! – произносит он. – Нахрен, тудыть растудыть.
Медленно застегивает штаны, зачем-то разглаживает широкой ладонью футболку. Затем его лицо снова приобретает зверское выражение.
- Анька, блин! Ну-ка вылазь, с-сука!
Он нагибается, шарит, стараясь схватить. Касается ступни Тузика. И мальчик в диком ужасе принимается молотить ногами, визжа и заходясь в крике. Попадает во что-то мягкое, во что-то твердое.
- Вот гаденыш, - шипит отец. Засовывает обе руки, ловит, выволакивает. – Попался, урод! – торжествующе констатирует он. – Узкоглазое отродье, твою мать! – пауза. - Слышь, Анька, - почти миролюбиво продолжает монолог батя. – Не вылезешь, я ведь его убью. Ты ж меня знаешь. Ага? Глянь-ка.
И отец пока не серьезно, но ощутимо шлепает липкой ладонью по лицу мальчика. От бати невыносимо несет – перегаром, давно не мытым телом, блевотиной и чем-то еще. Тузику начинает казаться, что его вот-вот вырвет.
- Па… Па! – шевелит он губами и пытается состроить умильную и одновременно веселую рожицу, чтобы показать, что он-то понимает - все это только шутка.
- Так ты еще лыбишься, гаденыш? Прикалываешься??
И отец бьет снова и снова. Тузик принимается плакать, скулить, во рту появляется солоноватый привкус крови.
- Папа! Папа! – кричит сестра. – Не надо, папа! Он маленький. Оставь, папа! Вот я.
Сквозь откуда-то появившийся шум в ушах мальчик слышит, как Анька всхлипывает и канючит, прося отпустить его, Тузика.
- Где деньги, Анька? – деловито спрашивает отец, отшвыривая мальчика в угол. – Ты же все время побирушничаешь. Точняк? По любому насобирала, сволота, рубликов сто-двести, а? Куда заховала, с-сука? Давай, выкладывай батяньке! Батяньке надо опохмелиться. Втыкаешь? Батяньке нужны деньги! Давай, не жмоться! А то ведь забью твоего братца-гаденыша. По любому.
Тузик не шевелится, чтобы не привлекать внимание, только едва слышно хнычет. Анька роется в своих вещах.
- Вот, папа, вот, - наконец произносит она, подавая несколько бумажек.
- А, сука! Думаешь, я тебе так и поверю?
Отец отбрасывает Аньку в сторону и принимается сам обшаривать карманы ее одежды, выворачивает, потрошит и извлекает еще две бумажки.
- Нихрена себе надыбала! – удивляется он. – Снимаешься, что ли, по ходу?
Он осматривает дочь с ног до головы, словно видит впервые, и презрительно морщится.
- И что? Неужто кто-то зарится? – снова изучает он Аньку. - Твою мать! В натуре извращенцы охренели такую замухрышку уделывать. И много дают?
- Да ты, батя, чего? – утирает Анька разбитый рот. – Совсем охренел, что ли?
- А ты мне еще поговори, поговори, нахрен! Ишь, как на отца вылупилась, стерва, не хуже матери. Счас вмиг разучу так глядеть! Ага.
- Сам дерется, как вон чужой, блин. И еще не смотри… Ага, и не дыши, нахрен, и не живи. Излохматил вон что… А Тузик?
- Да пошла ты! С-сука, - батя засовывает деньги в карман, разворачивается и, покачиваясь, выходит.
Анька приподнимает Тузика, ощупывает ручки, ножки. Потом шепчет:
- Ну, ничего, ничего. Сейчас он свалит за бухлом, я тебя умою. Так-то, вроде, цел. Вот сволочь поганая! – сквозь зубы. – Так бы и убила, так бы и убила… Толку от него все равно никакого, блин. Одна маята. Вот деньги спер. Ну, те, что Найдена дала. Урод! Сейчас нам и пожрать утром нечего будет. Вот козел сраный! Маманю вон тоже когда-нибудь забьет насмерть.
Слышно, как отец ходит в соседней комнате, матерясь и икая. Мать голоса не подает.
- Слышь-ка, поди, пришиб он маманю-то? – говорит Анька и расширяет глаза. – Надо будет посмотреть. С мертвяком-то боязно, да? Если что, вон к Веронике соседской стукнем.
Мальчик сидит не шевелясь. Правая половина лица у него распухла, нижняя часть рожицы вымазана кровью, майка в красных разводах, тельце в синяках, а в голове по-прежнему звенит.
- Сволочь, ей-богу, - продолжает сестра. – И мне-то носопырку разбил, руки тоже намял. Блин! Ну есть же нормальные родоки, ведь правда, Тузик? У Сашона твоего… Или вон тетя Клава… Зинка Серёнина над Жоркой своим как трясется. Нахрен!
- Бойно, - наконец замечает мальчик.
Анька замолкает, с беспокойством смотрит на брата, опять ощупывает его конечности.
- Здесь больно? – спрашивает она. – А здесь? Гад проклятый!
Хлопает входная дверь. В квартире наступает тишина. Матери по-прежнему не слышно.
- Все, свалил, по ходу. Сейчас проверю, и умываться пойдем. А то ты совсем как чумичка.
Анька встает и осторожно выходит из комнаты. Ее робкие шаги доносятся из коридора, потом из кухни.
- Вот урод! – это уже от родителей. – Веронике, что ли, брякнуть?
Сестра появляется на пороге, трет глаза. Тузик все так же неподвижно сидит на кровати, глядя в одну точку.