- Вроде дышит. Маманя-то, - Анька выдвигает нижнюю губу и сморщивается. – А все равно, как неживая.
- Бойно, - снова говорит Тузик.
Анька поворачивается к нему, пожимает плечами.
- Не знаю, что делать. Ей-богу.
Она ссаживает мальчика, ведет его в ванную, открывает воду.
- Ни машинку починить, ни дверь сделать, - бурчит сестра. – И денег ни хрена. Знай только бухать, да всех лохматить.
Потом Тузика переодевают, укладывают спать. А Анька все ходит, видимо, действительно не понимая, что делать с матерью. Но, в конце концов, и она ложится возле брата.
Утром, когда серый рассвет начинает просачиваться сквозь мутные стекла, Тузик открывает один глаз, левый. Правый открываться не желает. Немного помучившись с ним, мальчик вздыхает и поворачивается, чтобы оценить обстановку. В комнате пусто, только кружится пыль, да паутина между кроватями едва заметно качается от сквозняка. Где-то далеко дребезжат водопроводные трубы, за стеной надсадно кашляет старик Носыч. Но в самой квартире, родном доме Тузика, тишина.
Мальчик засовывает большой палец в рот, некоторое время сосредоточенно сосет его. Похоже, сейчас ему самому не угрожает ничего. Сестра, видимо, уже ушла в школу, а отец так и не возвращался, иначе они с Анькой услышали бы это.
Тузик осторожно садится, разглядывает ссадины на ногах и руках и чувствует, что лицо почему-то раздуто, словно в него накачали воздух - как в тот шарик, что маманя покупала ему прошлым летом.
Вздохнув, мальчик слезает с постели и, неловко пригибаясь, крадется в коридор. Там тоже никого. Входная дверь плотно прикрыта, а по полу разбросана верхняя одежда. Это ничего не значит, поэтому Тузик продолжает осмотр.
Чуть скрипнув, под его боязливой рукой открывается дверь в комнату родителей. Мальчик на секунду замирает, затем, собравшись с духом, заглядывает внутрь.
Мать лежит на спине, слегка развернувшись к окну. Юбка высоко задрана и разорвана, заголившееся тело в сплошных кровоподтеках, лица не видно. Тузик останавливается и, задержав дыхание, прислушивается, стараясь уловить хоть какие-то звуки. Жужжит муха, совершая круг почета над комком плоти посреди комнаты. Садится на обнаженное плечо Любки, чистит передние лапки, потом шествует по направлению к шее. Проползает одно синее пятно, другое. Шея матери буквально испещрена ими, словно батя не в шутку пытался придушить ее.
Тузик сглатывает - ждать становится невыносимо - и с плачем бросается вперед. Муха, рассерженно воя, поднимается в воздух. Слышится хрип. Мальчик застывает, не решаясь сделать последний шаг. Пальцы откинутой в сторону, будто неживой, руки Любки шевелятся, затем сжимаются в кулак, бессильно расслабляются. Голова поворачивается к мальчику, веки разлепляются, показывая узкую полоску красноватых белков. Мать снова хрипит, показывается кончик языка, которым она пытается облизать губы. Глаза наконец раскрываются, бессмысленно выставляясь на сына.
Тузик прижимает кулачки к груди, шмыгает носом. Мать явно жива. Но, может, и не совсем.
- Кто здесь, нахрен? – странно шепелявя, произносит она. Стонет, кашляет, шарит вокруг себя рукой.
Мальчик пятится, ему кажется, что эта страшная рука вот-вот схватит его. Мать напрягается, силясь подняться.
- Как больно-то, блин, - констатирует она, глаза ее вновь сужаются. Мать кхекает, прижимает левую ладонь к горлу, поворачивается к Тузику. Несколько секунд недоумевающе смотрит, затем ее взгляд приобретает некоторую ясность.
- А, это ты, Щенок, - говорит она. И в ее устах прозвище Тузика звучит почти как «фенок».
Мальчик взвизгивает, кидается к двери.
- Твою мать, нахрен! Куда ты, блин? – с досадой продолжает Любка – Ну-ка, поди сюда, ешкин кот.
Но Тузик не слушает - распухшая, почти неузнаваемо изменившаяся мать внушает ему ужас. Он влетает в детскую комнату и прячется под кроватью, всхлипывая и трясясь. У родителей некоторое время ничего не слышно. Потом доносятся проклятья, шорох. Через несколько минут стук и снова проклятья.
- Тузик, нахрен! Дай, твою мать, воды, - кричит Любка. – Вообще охренел, сволочь, в натуре. Принеси воды, гад! Ой, блин, - опять грохот.
Мальчик стучит зубами. Солоноватый привкус во рту не дает ему сосредоточиться. Да, конечно, отец и раньше избивал мать, как, впрочем, и их с Анькой, но чтобы она становилась похожей на сине-красного раздутого мертвяка?
- Тузик! Иди сюда, козел, нахрен! Анька! Анька! Кто тут есть-то, твою мать? Ох, чтоб тебя! – пауза. – Ой, бли-ин. Всю излохматил, пидорас гребнутый. Козел, нахрен. Херово-то как, - всхлип. - Все изломал. Все изодрал. Гондон хренов! А-а-а-а, - мать принимается рыдать.