Мальчик прислушивается, стараясь разобраться в своих ощущениях. Сжимает рот в точку. Слезы медленно подсыхают на его щеках.
- Кто тут есть, нахрен? – продолжает Любка. – Воды дайте! Анька, Анька!
То существо в соседней комнате выражается вполне как его мать. И выводит вполне знакомые слова. Правда, в выговоре появилось что-то шепелявящее. Но, может, батя просто выбил матери зубы? Или слишком расквасил рот?
Мальчик вытирает рукавом лицо и, пригнувшись, выползает из-под кровати. В соседней комнате по-прежнему стонут.
Мать стоит на четвереньках. При приближении сына старается поднять голову.
- А, это ты, урод? Дай матери воды, нахрен. Внутри все пересохло. Ну! Живее, твою мать.
Тузик неловко переступает с ноги на ногу, не решаясь в упор посмотреть на это чудище.
- Блин, ну дай же мне попить-то, блин! – мать делает отчаянную попытку встать и снова всхлипывает.
Мальчик зажимает ладошками уши, двигает сжатым ртом и, вскрикнув, бежит к выходу. Дергает дверь, бросается к соседней квартире, принимается молотить, воя и скуля.
- Ну, чего там? – басовито и недовольно вопрошают оттуда. – Какого хрена?
Щелкает замок, и в дверях показывается Вероника в короткой, открывающей толстые ляжки юбке и мятой широкой футболке с Микки Маусом. Заплывшие жиром накрашенные глазки ошарашено выставляются на Тузика.
- Тебе чего, Тузяня? Охренел, что ли, вообще, в натуре? – вопрошает она, мусоля в уголке рта сигарету.
Тузик подпрыгивает, вцепляется в полную руку соседки.
- Посъи, посъи! – просит он, умоляюще поднимая бровки. – Там ма. Ма! Стасно. Ну посъи!
- Чет с Любкой не то, что ли, нахрен? – медлит та. – Чертей ловит? Блюет? А Вован где?
- Ну посъи, посъи!! – губы Тузика кривятся. – Ну Вися!
- Блин! – философски замечает Вероника. – По ходу, реально чет в натуре не то. Ну пошли.
Со вздохом она берет мальчика подмышку, выплевывает на цементный пол сигарету, нехотя топает по ней подошвой шлепанца. Позвенев ключами, захлопывает дверь.
Увидев стоящую на карачках Любку, Вероника ахает, разжимая от неожиданности руки. Тузик падает на пол.
- Ну нихрена себе, нахрен! – констатирует она. - Это тебя кто так уделал-то, блин? Вовка, что ли?? Вот козел!
Мать мычит, мотает головой.
- Не Вовка, что ль? – еще больше изумляется соседка. – А кто тогда? Толяга?
- Да Вовка, блин, Вовка ядрена вошь. Попить дай, а? Спеклось все внутри, нахрен.
- Еще бы! Так отметелили. Сейчас, подруга, сейчас.
Вероника шустро топает в кухню, пропускает воду из-под крана и наполняет отдающей ржавчиной жидкостью первый попавшийся стакан.
- На, на, милая, - приговаривает она, толкая стакан к губам Любки, которая, давясь, приклеивается к его краю. – Ну, ни хрена себе! Козлина гребаный – продолжает возмущаться соседка. – Вот хрен я ему больше дам! Мудила сраный. Вообще в натуре с бабами не умеет обращаться. Дебил! Ты хоть тип-топ? Ужас, в натуре.
- Помоги мне встать, - просит Любка.
- Сейчас, сейчас, подруня, - бормочет Вероника. – Вот, обопрись. Обопрись, дурыня, об меня-то, нахрен. Во-от. Осторожненько, блин. Та-ак.
Мать со стоном разгибается, повисая на руке Вероники.
- Все отбил, гад – сообщает она. – Как озверел, нахрен. Живого места не оставил.
Соседка с интересом и жалостью рассматривает кровоподтеки, сочувственно цокает языком.
- Ишь, и одежду-то всю на тебе изодрал. Насилил, что ль? – в ее глазках разгорается огонек.
- Да отодрал как сидорову козу, нахрен! – губы Любки кривятся от боли – Да не раз, - она всхлипывает. – Измочалит и отдерет. Измочалит и отдерет. Сволочь!
Огонек в глазах соседки разгорается ярче, она облизывается и приоткрывает рот.
- Ну, маленько помочалить он любит. Точно. Зато потом так ништяк уделывает! – она мечтательно выгибает редкие брови. – Руку заломит или за волосья схватит так, что сейчас задохнешься, - пауза. – Садю-юга! Ну, тебе ведь понравилось?
Любка со злобой выставляется на подругу:
- Ты что, сдурела, что ли, дебилка? Вообще охренела, нахрен! Он меня не убил чуть. Ты типа, не понимаешь?? Инвалидкой, поди, сделал!! Дура! Все одно на уме…
Вероника хлопает веками и словно только сейчас возвращается на землю. Снова с сочувствием рассматривает Любку.
- Да-а, - причмокивает она. – Это он переборщил. Квасили, поди, не один день. Да? И, поди, сивуху-бормотуху какую-нибудь. Точняк, верно? Ты ж знаешь, он с бормотухи в натуре хренеет. Прям как фашист становится. Ну, - она вновь рассматривает Любку. – Переборщил он, перегнул, сволочь, реально.
Маманя стонет, морщится, пытается жалостно всхлипнуть. Однако Тузику ясно видно, что она уже приходит в себя.
- Помоги мне лечь, - закатывая глаза, обращается Любка к подруге. – Надо отдохнуть чуток.