- Сьто…, - совсем тихо произносит он.
Идет время, и вокруг окончательно темнеет. Вместо сопенья из родительской комнаты начинают доноситься вздохи и проклятья.
- И где этот мудак долбаный шляется? – вопрошает кого-то мать. – Вообще охренел в натуре, - пауза. – Эй, есть кто живой, нахрен? – пауза. – По ходу, никого. Да, блин. Вот так подохнешь, и никому дела нет. И что за жизнь – паскуда, твою мать, - слышно кряхтение, скрип пружин. – Ну и за-аче-ем, ты ме-еня, нахрен, родила-а-а, - неожиданно сильно выводят из соседней комнаты. – Хе-хе, блин. Рожаешь вот так, блин, рожаешь этих детей. А как надо чего, так рядом никого. Как все ломит, нахрен, и не похмелиться.
В комнате родителей шевелятся, бормочут. Затем мать шаркает в кухню, роется в холодильнике, шкафу, что-то роняет, чертыхается.
Тузик смотрит в черный проем двери, потом на затихшую сестру. Отцепляет онемевшие пальцы от края кровати. Вновь переводит взгляд на вход. Смутным пятном там скользит возвращающаяся обратно мать.
- Ни пожрать, ни посрать, ни выпить, - констатирует она. – И козлина этот загулял по любому. С дружками своими недоделанными.
Снова тишина. Только за стенкой слева Петька принимается лупить свою жену Гальку. Звуки привычные и совсем нестрашные. А вот и мать, кашляя и отплевываясь, включает телевизор. Смотрит сначала молча, затем начинает комментировать.
- И что ты, нахрен, мудак хренов, туда полез? – дробный смешок. – Блин, ежу ясно, что эта сучара тебе не даст. По любому, нахрен, - мать прочищает горло. - Во мужики дебилы, в натуре.
Канал переключают. Из темноты взревывают машины, кричат люди. И слова матери тонут в этой звуковой завесе.
Тузик меняет положение, поерзав, спускает ноги на пол. Нерешительно потоптавшись, подходит к сестре.
- Сьто? – неуверенно спрашивает он, не решаясь коснуться ее плеча.
Но Анька лежит как мертвая, и на мальчика опять накатывает волна страха. Он до боли в глазах всматривается в лежащее тело, стараясь рассмотреть, угадать в нем признаки жизни. И с облегчением замечает их – цыплячья грудь девочки, без сомнения, поднимается и опускается.
Хочется есть, в животе словно работает маленький моторчик – все что-то переливает, сливает, заливает вновь. Тузик вздыхает и с тоской вспоминает недавние Найденины пироги. Как же их не хватает именно сейчас, сочных, аппетитных, с поджаристой тонкой корочкой. Да, то было вчера, а сегодня ему рассчитывать абсолютно не на что. Батя, если и принесет что-нибудь съестное, оприходует его вместе с матерью, нимало не заботясь, а, вернее, просто позабыв, о детях. В таких обстоятельствах Тузик обычно рассчитывает на сестру. Мальчик снова смотрит на свернувшийся в углу комочек.
Нет, на Аньку полагаться сегодня тоже нечего. С ней что-то случилось, и сейчас ей ни до кого нет дела.
- Давай туда, мудак! – хрипло кричит из соседней комнаты мать. – Чего ты завис, нахрен, как долбанутый?
Тузик влезает на табурет, прижимает нос к стеклу, всматривается в колебания теней за окном. Если не думать о еде, позволить извивам света и тьмы увести себя в воображаемую даль, станет легче, мальчик это знает по опыту. Однако, как назло, сегодня бурчание в животе звучит особенно назойливо, а на ум приходят то теть Клавины пироги, то королевины вкусные штучки, а то и маманин кусок колбасы.
Звучат легкие шаги, которые угадываются даже не слухом, а словно всем телом. И Тузик непроизвольно втягивает голову в плечи, ведь это, без сомнения, скользит в комнату Лютя.
-Чего без света сидите? – Лютя не сомневается, что в комнате не только Тузик. – А?
Умение брата видеть в темноте всегда поражает Тузика. Ни он сам, ни Анька таким чудесным свойством не обладают. И это еще больше отдаляет Лютю от них, делая его каким-то злым богом. Хотя вот если задуматься, то ничего откровенно плохого он им никогда не делал. Однако Тузику кажется, что брату попросту наплевать на них. Это как не попадать в поле видимости свирепой собаки - пока она тебя не видит, ничего страшного не произойдет. Но от этого она не становится менее жестокой, верно?
- Чет не слышу ответа, - Лютя делает шаг вперед и внезапно включает свет, отчего Тузик зажмуривается, еще плотнее прижимаясь к стеклу. – Та-ак… А я чет не понял, это что за нахрен?
Мальчик оборачивается и видит, что брат слегка наклоняется к сестре, пытаясь повернуть ее носком ботинка, а затем рычит.
- А-а, блин, нахрен! Что за хрень?? – он внезапно звереет и бешено смотрит на Тузика, хватает Аньку за руку и, приподняв, начинает трясти. – Кто это сделал?? Кто?? – визжит он. – Убью гада, яйца отрежу! Меня? Меня?? – Лютя задыхается, тонкая пленка слюны пузырится в углу его изогнутого ненавистью рта.