- С-сынок, это ты, муля? – неуверенно появляется в проеме двери привлеченная Лютиным криком мать. – А я тут одна, - она плаксиво морщит нос. – Даж и покормить некому, нахрен.
Лютя несколько секунд сверлит ее совсем посветлевшими от ярости глазами.
- С-с-сука! – выдыхает он и резким точным ударом сбивает с ног. – У тебя дочь уделали, а ты и не в курсе, сволочь! – он сглатывает, ощеривает зубы. – Кто это сделал, паскуда? – обращается он к Аньке, безвольно висящей в его руке.
- Сыно-ок, - тянет мать, утирая окровавленные губы.
Разглядывает измазанную красным ладонь и с удивлением интересуется:
- И чего меня сегодня все лохматят? И, главно, не жалко никому. Так и до смерти забить можно, в натуре.
- А эту дуру ты чего не пожалеешь? Сколько она тут у тебя так валяется?
- Кто? – не может понять мать.
- Вот! Вот! – тычет Лютя в лицо матери обмякшее тело сестры.
- А чего с ней? Не пойму… Я думала, я одна.
Брат сплевывает густую слюну, со свистом втягивает воздух, отчего его глаза слегка щурятся и почти совсем скрываются резными ресницами.
- Кто посмел, нахрен? Меня! Опустить! Меня? Сволочь!! – Лютя вновь трясет Аньку. – Где? Когда??
Вглядывается в пустое лицо сестры, наотмашь бьет. Снова и снова.
- Кто?? Кто, отвечай, нахрен!!
Голова Аньки мотается, но она не издает ни звука, не пытается защититься или уклониться. Словно уже и не живой человек, а просто кукла.
- Да чего… Что случилось-то? – снова пытается прояснить ситуацию мать. – Нахрен ты ее колбасишь?
Лютя рычит, сдирает с Аньки изорванные колготки, кидает Любке:
- На, полюбуйся, курва! Ненавижу!
Отпинывает по-прежнему безучастную Аньку, принимается грызть ногти, согнувшись, словно для прыжка.
- Кто же это сделал… Кто? – бормочет он. – Со мной такое не пройдет, нахрен, не пройдет.
- Изнасилили, что ли? – недоуменно вопрошает мать.
- Заткнись, дура! – бросает он ей. – Так, - неожиданно Лютя поворачивается к Тузику. – Слышь, малой, а сеструха-то у тебя когда пришла?
Тузик, внимательно следящий за происходящим, вздрагивает, беззвучно шевелит губами.
- Чего заткнулся, нахрен? Глухой, что ли, в натуре? Ну?!
- Незаню, - едва слышно говорит он.
- Чего?? – подступает Лютя. – Слышь, ты, дебил, «незаню» тут не прокатит, понял? Повторяю, нахрен: Анька когда пришла?
- Незаню! Незаню! – выкрикивает Тузик.
- Лютяш, ты ж знаешь, он недоумок, – вновь подает голос мать. – Тузя, сынок, - начинает сюсюкать она. – Темно было или светло?
- Ага, - подтверждает Лютя. – Темно было, нахрен, или светло?
Тузик сжимает рот в точку, несколько секунд двигает ею из стороны в сторону.
- Ни сетло, ни темно. Тень, - наконец выдает он.
Лютя поворачивает к матери, снова сверлит ее взглядом.
- Ясно, - выдыхает он и, пригнувшись, выскальзывает из комнаты.
Сразу становится как-то пусто. Сквозняк шевелит край сползшей с кровати простыни, гонит прочь комок пыли. Слышится звук хлопнувшей дверь. Все снова замирает. Мать озирается и опять вытирает ладонью губы. Ее взгляд, скользнув по Аньке, останавливается на Тузике.
- Ну чего выставился-то? Чего выставился? – с напором начинает она, но затем ее пыл вдруг угасает, она словно медлит, не зная, что предпринять. – И что за жизнь-то, нахрен! Хоть вешайся, ей богу, - уже плаксиво произносит она. – Никакого, блин, просвета. Одна маята, тоска и грязь. Нахрен я вообще, ядрена вошь, родилась? Ну, вот нахрена, а? Чтобы вот тут вот так жить, что ли, в натуре? Смотреть на все это убожество? Чтобы меня лохматили почем зря, драли? А? – обращается она к Тузику. – Почему у меня нет нормальной красивой квартиры, зашибенной одежи, нормального мужика? Блин, я обязана, что ли, жить именно так, в этой вонючей дыре с недоделанными детьми и мудилой мужем?? – мать повышает голос. – А ведь когда-то я была ничего себе! И Ленчик за мной бегал, и Кузя, - она горделиво поводит плечами. – Ну, да, один спился, другой сидит… Но это ничего не меняет, нахрен. А сейчас? Ведь все болит, все! И без водяры внутри так и жжет, так и жжет! Кто ее только выдумал, проклятую? – она переминается с ноги на ногу, словно ей припекает пятки. – Только бы глотнуть, да зажевать кусочком хлеба. А, пошло все нахрен, блин!
Она тискает руки, жмется, а затем, припадая на правую ногу, выходит из комнаты. Некоторое время слышатся невнятные ругательства, стук отбрасываемых предметов – Тузик не может сообразить, чего именно – затем еще раз хлопает входная дверь, и в квартире наступает тишина.
Мальчик влезает на кровать, поджимает коленки к подбородку, обхватывает их руками и старается не смотреть на неподвижную Аньку. Поздняя муха с надсадным жужжанием вьется возле голой лампочки под потолком. И ее тень тревожно мечется по стене.