В тарелках остались пельмени, остывшие и неприятные на вкус. Но мальчик добросовестно подъедает все, в этот раз тщательно прожевывая каждый. В желудке приятно тяжелеет. Из стакана матери несет водкой, он на треть не пуст. Тузик принюхивается, пытается перебороть отвращение, чтобы хлебнуть. Но это уже выше его сил. Вот еще один «прикол» взрослых, который он понять не в состоянии. Анька говорит, что он еще мелкий для взрослых утех, поэтому и не втыкает. Ей самой уже девять, и она вовсю подбирает за родителями и их гостями оставшееся спиртное. Делается потом странной и доброй, называет его Артемкой.
Глаза слипаются, и Тузик незаметно для себя засыпает на брошенной кем-то куртке. Сворачивается калачиком, вздыхает и чмокает во сне. Видит цветные пузыри и радуги, пляшущие в небе.
- Это еще что за хренотень, твою мать? – крепкие руки подхватывают ничего не понимающего Тузика, прижимают к теплому вонючему боку. – Любка! А чего это у тебя пацан, блин, дрыхнет в прихожей как зверье?
Дядя Паша гогочет, переворачивает мальчишку и так и этак, демонстрируя хозяевам. Мать недовольно поправляет юбку, отец цыкает зубом, достает папиросу из смятой пачки.
- Раскудахтался, тоже мне, нахрен, - бурчит женщина. – Своих кутят бы завел, тогда бы и выпендривался, блин. И вообще, твою мать, стучать надо, а не вламываться! Сечешь?
Она пытается выйти из комнаты, но дядя Паша, высвободив одну руку, ловко припечатывает Любку по заду и снова гогочет.
- Маленько опоздал, по ходу, - подмигивает он отцу. – Не хило развлеклись бы втроем. Да, Вован?
- Это ты брось, нахрен! – суровеет батя. – Вон Зинку свою дери, а мою бабу не трожь, твою мать!
- Понял? – поддакивает Любка, вывертываясь, и выскакивает в коридор. – Хрен свой сначала протри, а потом лезь. Все вы, блин, козлы одинаковые.
- Да ты бы Щенка своего сначала вымыла, ядрена вошь! – взвивается дядя Паша. – Весь в блевотине, нахрен.
Отец внимательно смотрит на безучастного Тузика, затем подзывает:
- А ну-ка, подойди сюда, сына!
Мальчик боязливо косится из-под ресниц, неуверенно шагает вперед. Вован принюхивается.
- А и верно, нахрен, - посасывая папироску, медленно произносит он. – Любка! Эй, Любка, твою мать!
- Чего, блин? – показывается та из кухни.
- Возьми-ка пацана и вымой его, слышишь? И одежду ему смени, ядрена вошь. Поди месяц не меняла. Прям типа бомж ходит, твою мать.
- Да больно нужно, - кривится Любка.
- Любка, твою мать! Ты, типа, не догоняешь, что мужик говорит? Счас, блин, разъясню, - отец приподнимается с дивана, отряхивая ладони.
Дядя Паша, предвкушая представление, довольно похохатывает.
- Ну, ладно. Ладно, ядрена вошь, нахрен. Приперся мне тоже, мудила, - бросает женщина в сторону гостя.
Тузика бесцеремонно хватают за воротник, волокут в ванную.
- Тоже мне, выискался козел, - бормочет мать. – Лезет не в свои дела, нахрен, подначивает этого дурака. А тот и рад, блин.
Она грубо срывает с мальчика одежду. Больно стискивая подмышками, ставит в ванну, включает воду. Мальчик боязливо переступает ногами, жмется.
- Где, блин, мыло, твою мать? – женщина роется в шкафу, со злобой переставляя какие-то банки в потеках.
Тузик разглядывает разводы на крашенных стенах, изумляется, когда вода обхватывает его ступни, булькает, жжется, туманит трещины и узоры грязи на эмали ванны.
- Вот тоже мне занятие нашел, мудила, - продолжает бурчать мать. – А ты тоже, блин! – обращается она к Тузику. – Большой уже, нахрен. Сам должен мыться.
Мальчик не противоречит, подставляет ладошку под струю, тихо смеется. Женщина замирает.
- Ты это над кем, блин, ржешь, гаденыш? – высоко поднимает она брови. – Над матерью, ядрена вошь?
И стиснув зубы, дает Тузику такой подзатыльник, что он стукается лбом о смеситель и разбивает губу о край раковины.
- Ну, что? Доволен, нахрен? – шипит мать.
- Ма-а, - лицо мальчика сморщивается. – Боба! Боба, ма-а…
Он садится на корточки, прижимает кулачки к глазам. Маленький, жалкий, беззащитный. И что-то, похожее на теплые чувства, всплывает в груди женщины.
- Ох ты, моя Тузенька… Моя малышка… Плохая мама, да? Вот ей, вот ей!.. Обидела Тузеньку, обидела сыночку…
Она ласково гладит мальчика, целует. Потом начинает мыть. И он постепенно перестает плакать, поднимает руки, не перечит, когда мыло попадает в глаза. Ощущение заботы настолько сладостно, что Тузик целиком погружается в него, предпочитая думать, что теперь так будет всегда.