Женщина поправляет берет, в сомнении сжимает губы, не зная, на что решиться. Потом кладет руку на плечо Дюхи.
- Думаю, все будет хорошо. Сейчас мы дадим ему лекарство, укроем поплотнее, а завтра с утра я вызову врача – не могут же они не придти к больному ребенку! – почти истерически выкрикивает она последнюю фразу. – Забежишь к нам часов в девять? Ну, потом, конечно, надо будет посидеть до прихода доктора. Понимаешь? Я-то не смогу, придется тебе. Хотя… Может быть, к тому моменту вернется кто-нибудь из его родственников. Помимо родителей ведь у него есть брат. Или сестра. Не помню точно, Александр что-то такое говорил.
- И брат, и сестра, - мямлит Дюха.
- Ну, вот видишь, как все удачно складывается. Кто-то ведь должен быть здесь в конце-то концов. Верно?
- Так ведь страшно одному-то тут, теть Соня! А если нужно ему что-то будет? На горшок там, или еще чего?
- Да ты остынь, остынь… Ну, страшно, ну, один… Все мы страшно одиноки в этом мире, если задуматься. Ниоткуда приходим, никуда уходим, - женщина внимательно смотрит на Дюху. – Значит, такова судьба вашего Тузика. Я не могу его забрать к себе, понимаешь? И остаться тут не могу. Ты – тоже. Чего же еще? Сделаем все, что в наших силах.
Тузик старается разлепить глаза и издает тоненький звук, похожий на стон. Тетя Соня и Дюха тут же поворачиваются к нему.
- Вот видите? Видите! Он живой. А за ночь, может, загнется!
- А ты бы не занимался болтологией-то, а принес бы стакан воды. Таблетки ведь надо как-то запивать. Давай, давай живее, - подталкивает женщина упирающегося мальчика. – Ну и запах здесь, честное слово! Если бы я знала, как живет этот Тузик, ни за что не разрешила бы Александру водиться с ним. Ужас!
Она проходит по комнате к окну, вглядывается в свое отражение в темном стекле, вновь поправляет сползший на одно ухо вязаный берет. Потом, чуть щурясь, осматривается.
- Ну, вот как так живут люди? Вот как? – бормочет она. – Как бомжи, ей богу. И столько детей! Мне одного бы как-то поднять, а тут трое! И никому не нужны. Ни-ко-му.
- Вот! – появляется на пороге Дюха. – Еле отмыл, ни одного чистого.
- Господи! – подпрыгивает на месте тетя Соня. – Зачем же так пугать?
Дюха конфузливо улыбается и морщит нос:
- Да я и не пугал вовсе. Придумаете тоже. Вода вот, как говорили.
- Из-под крана?
- Ну, да. А откуда еще-то?
Женщина несколько секунд изучает содержимое стакана, двигает в сомнении бровями:
- Конечно, лучше кипяченая, - она бросает взгляд на лежащего в кровати Тузика. – Но, думаю, он с самого рождения пьет сырую.
Она роется в мешочке с таблетками, что-то шепчет, разглядывая упаковки. Наконец извлекает две из них.
- Вот это аспирин, это от температуры. Завтра дашь ему еще, если у него будет такой же жар. А это сильный антибиотик, надо пить раз в сутки пять дней. Все ясно?
- А вы вообще больше не придете?
- Я? – она медлит. – Ну, если только с врачом поговорить, обрисовать ситуацию. Тебя-то он слушать, наверное, не будет. Не отвлекай меня!
Тетя Соня присаживается на угол кровати, кончиками пальцев гладит мягкие Тузиковы волосики, проводит ладонью по согнутой его руке, вздыхает.
- Бедный, бедный мальчик. Что хорошего он видел в жизни? Для чего все это? А?
- А чего? – не понимает переступающий с ноги на ногу Дюха.
- Ой, да ладно, - она расстегивает верхнюю пуговицу своего пальто. – Неважно сейчас это.
Потом приподымает голову Тузика, просовывает между неплотно сжатых его губ таблетку, подносит воду.
- Давай-ка, запьем. Давай-ка, запьем. Должно стать легче. Давай.
Проделав все необходимые манипуляции, тетя Соня считает свой долг выполненным. А Дюха после ее ухода некоторое время сидит на табуретке, болтая ногами, и всматривается в неподвижно лежащего друга. Потом ему становится как-то не по себе. Слегка пригнув голову, он осторожно осматривается, зачем-то трогая языком старую болячку на губе. И, не выдержав, соскальзывает на пол.
- Тузик, ты это, того, в общем, ладно? – шепчет он. – Не дрейфь, в общем, врачиха завтра придет, крутяк все будет… А я, того, в общем… Ну, пойду я, ладно? Боязно мне чего-то, да и поздно уже. Маманя, к тому же, может, очухалась, поесть даст. Ага? А ты давай выздоравливай, завтра приду.
Дюха начинает пятиться к двери, а упершись плечом в косяк, резко разворачивается и что есть мочи припускает к выходу.
Топот его ног словно эхом отдается в тишине квартиры. Но вязкое безмолвие поглощает их. И вновь не слышно ни звука кроме тяжелого дыхания Тузика. Глаза двигаются под веками, пряди волос прилипли ко лбу, пальцы беспокойно шевелятся, будто он играет на некоем неведомом инструменте. Тусклая лампочка покачивается от сквозняка.