Проходит несколько часов, не нарушаемых ничьим прикосновением. Но вот легкий шорох на грани слышимости, шелестящий, едва различимый. Тузик морщится и старается сползти во впадинку между подушкой и стеной.
Через мгновение в двери возникает Лютя. Низко надвинутый капюшон, руки с чуть согнутыми пальцами немного разведены в стороны, ленивый, с прищуром, взгляд ощупывает пространство.
- Ништяк, - говорит он и откидывает капюшон, открывая светлые вьющиеся волосы, резные ресницы под густыми дугообразными бровями и четкую линию лица. – Вот ни хрена ж себе! По ходу, и нет никого, да? Эге-ей! – протяжно кричит он, вслушиваясь в ответные звуки. – Точняк квасят где-то падлы… Ничего им не надо, кроме бухла. С-суки!
Лютя сплевывает, растирает плевок толстой подошвой ботинка и бесшумно подается вперед.
- А это еще чего такое? – разглядывает он лежащего брата. – Заболел, что ли, нахрен? – Лютя недоверчиво приподнимает кисть Тузика и отпускает ее. Рука падает чуть вбок, свисая с края кровати. – По ходу хреново дела, да, Тузян? Молчишь? Вообще говняно? Ну-ну.
Он отступает на шаг, выгибая в недоумении бровь, тянет в презрительной ухмылке уголок рта.
- Ништяк, братан! – он хмыкает. - Это проверка. Если ты сильный, в натуре, выживешь. Даж не сомневайся, братан. А слабакам тут не место, нахрен. Не место, понял? Слышишь, братан? Вот так-то, блин, - он снова хмыкает. – Подарочек я родокам принес, а показать-то некому, нахрен. Никого нету… Мудилы, блин, в натуре… Схороню на их мудацкой кровати. Чтоб не расслаблялись, блин.
Лютя поворачивается, одним движением оказываясь у двери, но там медлит.
- Помни, если хочешь жить, будь сильным, - не оглядываясь, повторяет он. – Лучше сдохнуть, чем быть слабаком. Понял, братан? – он кидает быстрый взгляд из-за плеча и скрывается в темноте.
Глава 9
Постепенно светает. На улице то там, то здесь слышится торопливый топот ног, стук подъездных дверей, визгливая перебранка, щедро сдабриваемая сочным матерком, хруст льда. Тузик вздыхает и переворачивается на бок. Тонкая струйка слюны стекает из его приоткрытого рта.
Недовольно кряхтит и не сразу подается под чьим-то неловким плечом входная дверь.
- Твою мать, мать-перемать! – слышится не совсем трезвый голос матери. – Вовка, козлина! Помоги мне, блин. Слышь, нет?
Несколько неуверенные шаги, потом шум сползающего на пол тела.
- А-а, блин! Ик! Тьфу ты, нахрен, до чего хреново-то. Вовка, козел!! – после паузы. - Иди сюда, нахрен. Не слышишь, что ли? – тяжелый вздох. – Чего так плохо-то, ешкин кот? Всего два бутыля водяры… Ик!.. Этак и блеванешь «на раз», твою мать.
Некоторое время ничего не слышно. Только за стенкой опять начинают ругаться Зотовы.
- Да твою мать, же! Анька, ты дома? Помоги матери, паскуда! – пауза. – По ходу, никого дома. Ик! Вот опять встряла, - пауза. – И мудак этот, по ходу, все в загуле. Гадство, - пауза. – А чернявый-то неплохо так дерет, твою мать. Ништяк, - женщина явно улыбается. - Аж до сих пор все болит, как дерет, блин. Ага. Еще и водяру ставит, в натуре. Неплохо, блин. Ик! Да что ж такое, нахрен??
Из коридора доносятся звуки рвоты, потом стоны, неясное бормотание, затем все затихает. А через какое-то время раздается храп.
Тузик снова начинает перебирать пальцами, будто играет то ли на флейте, то ли еще на чем. Губы его упрямо сдвигаются в точку, а под веками двигаются глазные яблоки.
В дверь стучат. Раз, другой. Потом кто-то что-то говорит, ее дергают, и она открывается.
- Здесь, что ли? – раздается незнакомый женский голос. – Боже, какой кошмар! А вонь-то!
- Здесь, здесь, - слышно, что Дюха дрожит. – С утра вас жду, как тетя Соня вызвала.
- Ну, допустим, не с утра, а часов с десяти.
- Да замерз я! – Дюха шмыгает носом. – Но Тузику сильно плохо. Там он, налево. Простыл, что ли.
- О, господи! А это еще что такое? – вскрикивает женщина.
- Где? А-а, это… Эт тетя Люба, евонная мать. Пьяная сильно, по ходу. Вечером-то никого у них не было, когда я Тузика нашел.
- Кого нашел?
- Ну, Тузика, друга.
- Собаку?
- Какую собаку?? – изумляется Дюха. – Тузик Чуканов, друг мой. Ну, заболел который.
- Чудненько. Налево, говоришь?
- Ага, вот дверь раскрытая. Там он, вон. Как бы не помер за ночь-то.
- Так. Не наступить бы в эту замечательную лужу. Здесь, говоришь?
В проеме появляется полненькая женщина в шапке с помпоном и круглых очках, криво сидящих на слегка сдвинутом набок носу. Из-под ее руки выглядывает ежащийся Дюха.
- Вон он, на кровати. Жив, вроде, - с облегчением вздыхает он.
Женщина решительно проходит вперед, снимает коричневый пуховик, оказываясь в желтоватом халате, и ставит на тумбочку чемоданчик.