Тузик ворочается, просовывает кулачок под подушку, несколько раз всхлипывает. Мать за стенкой что-то невнятно бормочет. Тикают часы.
Вновь скрипит дверь. Слышатся тяжелые, но словно неуверенные шаги. Тут же, впрочем, прерывающиеся.
- Любка, твою мать! – взвивается отец, наталкиваясь на тело в коридоре. – Ты чего тут разлеглась, паскуда? Слышь, нет? Напугала до смерти, ей богу. Чего валяешься?
- М-м-м? Хрм-м-м?
- Вставай, сука! Чего валяешься, говорю. Блин, и наблевала еще, твою мать!
- М-м… Вовка? Ты, что ль?
- Нет, блин, не я! А козел, нахрен, без рогов… Ага. Пожрать есть что?
- А ты где шлялся-то, мудила? Пожрать ему, блин, приспичило! Ага. Сам неделю где-то таскается. Ни денег не оставил, нихрена. Жрать ему давай. Где был, там бы и жрал!
- Тьфу, дура!
- Сам такой. Грхм. Хм! Блин, дай руку, дурак. Чего стоишь-то, как дебил? Хреново мне чего-то. Мутит. И типа двоится все, по ходу.
- Перепила? – плевок. – Опять таскалась к Толяну?
- Да ты ж нихрена не оставил, козлина! Нихрена! Ни жрачки купить, ни горло промочить. Аж спеклось все внутри, блин.
- Ага, ага. Еще чего скажешь?
- Детей вон кормить нечем! А Анька, в натуре, в школу ходит, ты в курсе? Ей на обеды давать надо, блин! – пауза. – Блин, чет такое с Анькой было за эти дни… Чет ведь было… Верно, нахрен?
- Верно, неверно… Еще чего скажешь, дура?
- Лютя, вроде, приходил, - неуверенно бормочет мать.
- Деньжат не оставлял?
- Ага, сейчас! Оставит он тебе! Держи карман шире, нахрен.
- Достало все, блин! Ты бы убрала за собой, что ли?.. Воняет.
- Вот сам бы и убирал! Мне вот не воняет.
- Блин, жрать так охота! Со вчера не ел.
- А где ж ты таскался??
- Не твое дело! У нас с Мишаней горе, вот и замутили маленько. Чтоб развеяться! Ясно?
Отец снова сплевывает и, судя по шагам, идет в комнату.
- Горе у них, понимаешь, - бормочет мать. – Ага. Горе, блин. Прям как у пидоров.
- А-эх-х! – вдруг взрыкивает отец. – Блин, твою мать! Это еще что за хрень?? Любка, сука! Это что за хрень, твою мать??
- Где? – недоумевает мать, пытаясь встать.
- Тут, блин! Прям на нашей постели, - пауза. – Твою мать! Что это??
- Да где, ешкин кот?
Грохот отброшенного стула. Шипенье отца.
- Вот это что за нахрен??
- О-оп! Вот это нихрена себе! Сейчас блевану. Убери, убери нахрен от меня эту штуку, ешкин кот!
- Блин, все руки вымазал! Вся хата, нахрен, в дерьме! Пришел, называется, домой. Ага. Твои приколы, сука?
- Какие, нахрен, приколы?? Сейчас сблюю, будут тебе приколы, - пауза. – Ну-ка, ну-ка… А дома никого нету? Может, этот маньяк еще здесь.
- Какой еще, к черту, маньяк?? Чего ты тут делала без меня?
- Жрачку искала, дурак. И выпивку! Пришла недавно. Ну и прикорнула.
- Ага, блин. Прикорнула!
Доносится какая-то возня, невнятное бормотание.
- Слышь, по ходу это яйца, - наконец подает голос мать.
- Что еще за нахрен яйца, твою мать? Что за приколы?
- Чего, не видишь? Вообще долбанулся? Эт яйца. Человечьи, - пауза. – Мужицкие, короче.
Некоторое время слышится только кряхтенье отца и скрип половиц под его ногами.
- По ходу я маленько просекать начинаю, - вдруг выдает мать.
- Чего просекать-то? Кому ты их отрезала, дура?
- Да я, блин, никому ничего не отрезала! Понял? Сама чуток до тебя вернулась.
- И чего?
- Да ничего.
- Ну? Что за нахрен?
- По ходу, Лютя это принес. Ну, пока никого не было. Точняк.
- Нахрена Люте это приносить? А? От полюбовника твоего, что ли, отхватил?
- Ага, блин! От полюбовника! Сам путается с каждой, а сюда же! Вон Вероника от тебя вся в восторгах вчерась приходила. Или позавчерась. Тоже мне, выискался отелла!
- Ну, - хмыкает отец. – Ладно. Чего от полюбовника-то отрезать? И то верно. Тогда не одни надо, а штук пятнадцать. Х-хе, хе!
- Пошел нахрен, мудила! Ты в курсе, что у нас дочь снасилили?
- До-очь? – удивляется отец. – Аньку, что ли?
- А у тебя, по ходу, до хрена еще дочерей. Верно? – язвит мать.
- Да чего ты взъелась-то? Чего взъелась?? – пауза. – В натуре, что ли?
- Ну да, - мать чешет в затылке. - Лютя тут ее первый увидел, взъярился, что твой дьявол. Аж побелел весь, думала, прирежет меня без остатку.
- Тебя? Хе-хе, а тебя-то за что?
- Что не доглядела, идиот! Да если б не Лютя, нас всех бы где-нибудь пришили. А так знают, что мы его, Лютины, ну и не трогают.
- Ну, это ты, дура, загнула! Других чет не пришивают, а нас бы пришили, ага.
- Да пошел ты! Короче, пообещался он отомстить. Найти и отомстить.
Вновь только шаги да кряхтенье отца. Тузик с трудом приоткрывает глаза, щурится на свет, старается поднять голову. Слипшиеся волосы пристали ко лбу и за ушами, отчего он совсем становится похожим на чебурашку.
- Клево! – выдает отец. – Как бы нам не втяпаться во что-нибудь.