- Ма? – неуверенно спрашивает Тузик.
В коридоре на мгновение затихают.
- Там есть, что ли, кто-то? Ты ж говорила - никого.
- А чего это было-то? Типа пискнул кто?
- Сейчас разберемся, нахрен.
На пороге возникает отец, небритый, лохматый, в какой-то уж очень сильно измятой – будто жеваной – одежде. На лице его застыло напряженное выражение, которое тут же сменяется брезгливой гримасой, едва его шарящий взгляд натыкается на сына.
- А-а, - тянет он. – Да это Щенок.
- Тузя? – просовывается мать в щель между мужниным плечом и косяком двери.
- Ну, да. Он. А ты думала, реальный щенок? – отец начинает хрюкать.
- А чего он так лежит-то? – мать пролезает в комнату и, любопытствуя, подходит к кровати. – Заболел, что ли? – обращается она уже к Тузику.
От матери так сильно воняет перегаром и еще какой-то дрянью, что мальчик непроизвольно отодвигается ближе к стене.
- Ишь, как взопрел, - констатирует Любка. – Температура, по ходу. А у нас даже пожрать нечего! – вдруг накидывается она на мужа. – Шляется, не понять где, по трое суток, а жена и дети, типа, помирай!
- Да пошла ты нахрен! – отмахивается отец. – Прям отсюда видно, какая ты мертвая, ага.
- Ну а чего? Нет, что ли? Все брюхо подвело.
- Так, блин, подвело, что весь коридор ублевала, ага.
- Не твое дело, мудила!
- Чего с яйцами-то делать будем, дура?
Переругиваясь, они медленно, как бы нехотя, покидают комнату, оставляя после себя шлейф неприятных, словно нечистых, запахов. Тузик вздыхает, снова пытается разлепить глаза и уже совсем тихо говорит:
- Ма?
Глава 10
Дюха, осторожненько поковыряв ключом в замке, легонько открывает дверь и прислушивается. В квартире очень тихо, будто никого нет. Однако мальчик продолжает прислушиваться, словно не верит. И действительно, через некоторое время из комнаты матери раздается едва слышный стон.
Дюха выдыхает, как-то сразу весь горбится, никнет, и в полутьме коридора становится похожим на старичка. Засунутые в карманы брюк кулаки начинают шевелиться, будто сами собой, отдельно от абсолютно недвижного хозяина.
- Кто там? – слабо спрашивают из-за неплотно прикрытой двери. – Кто? Ведь я слышала что-то… Андрейка, ты?
Дюха не отвечает, только еще ниже опускает голову.
- Кто же там? Кто? – в голосе проскальзывают нервные нотки. – Мне страшно! Андрейка?
Дюха сжимает губы, с трудом сглатывает и, решившись, делает несколько шагов вперед. На скомканной постели лежит бледная до синевы мать. Глаза с огромными зрачками широко открыты и кажутся почти черными. Губы искусаны, руки со сплошь исколотыми венами похожи на одну незаживающую рану. При появлении Дюхи мать едва заметно дергается, еще больше распахивает глаза, ее левая кисть почти неуловимо начинает дрожать.
- Кто это? – снова спрашивает она уже в откровенном ужасе.
Дюхино лицо искажается, он всхлипывает и отворачивается, глухо отвечая:
- Мам, я это. Я! Андрейка…
- Андрейка? – не верит ему мать, ноздри ее слегка раздуваются, словно она принюхивается. – Какой, к черту, Андрейка?! – кричит она. - Ты врешь все, врешь!!
В страхе она старается заползти под скомканное одеяло, забиться в угол между диванным валиком и стеной. Худые руки без толку скользят по сбитой простыне, не в состоянии подвинуть тело.
Мальчик до боли закусывает губу, еще глубже засовывает кулаки в карманы брюк. А мать, через некоторое время обессилев, принимается бормотать:
- Андрейка, Андрейка… Какой же это Андрейка? Нашла дуру… Андрейка, ага…Страшно, страшно, как же страшно, - она останавливает безумный взгляд на Дюхе, отчего тот начинает ежиться и переступать с ноги на ногу. – Рано ты за мной пришла, сволочь! – шипит мать. – Рано! Я жить хочу, жить…
Мать тихо ноет на одной ноте, потом внезапно вновь вперяется в сына и визжит:
- Уйди отсюда, смерть! Не боюсь тебя, понятно? Смерть, гадина, пошла вон отсюда!
Мальчик перегибается пополам, будто ему со всей дури дали под дых, и, глотая слезы, выбегает сначала в коридор, а затем на лестницу. А вслед ему несется дикий хохот матери.
В закуточке между выставленным на лестничную площадку допотопным сундуком и частоколом погнутых прутьев перил Дюха сидит, стараясь унять всхлипы, пока его не замечает бабка Марья, вышедшая с цветастой авоськой из двери, обитой дерматином, как раз напротив сундука.
- Ты чего это тут расселся, бандит? – заводит она. – Или украсть чего замыслил? Ну-ка, кыш отседова! – замахивается она палкой. – Разведут сначала детей, а потом и не смотрют за ними!
Дюха юркой змейкой выскальзывает из закутка и опрометью бросается вниз, ловко увильнув от бабкиной клюки.