- Ну, вот и я, - сообщает немного дрожащая Анька.
Тузик улыбается ей, присутствие живой сестры в любом случае намного лучше соседства воображаемого щенка.
- Ну, и жуть, скажу я тебе, - продолжает она. – В кухне выбито окно, мне пришлось заткнуть его подушкой, чтобы оттуда сильно не дуло. Теперь к нам отовсюду можно спокойно забраться, - тут она нервно хихикает. – Но дело не в этом. Тс-с-с… Маманя – это просто жесть! Прикинь, она выглядит, как гниющий кисель!
Тузик ерзает под одеялом, старается ухватить сестру за руку. А у той глаза круглеют еще больше.
- Болезнь, видать, какую-то плохую подхватила. Типа парши, что ли.
- Сьто?
Сестра оглядывается, передергивает плечами, будто ей холодно, сжимает и разжимает ладонь мальчика.
- Давай-ка я на всякий случай дверь закрою да подопру ее чем-нибудь. Так нам спокойнее будет.
Но Тузик не готов остаться без надежной сестринской руки и начинает тихонько скулить.
- Да ну чего ты? – оглядывается она на него. – Говорю ж, нам так спокойнее будет!
Она придвигает тумбочку к двери, потом прикладывает ухо к тонкой переборке, прислушивается.
- Вроде, тихо все там, - она возвращается к мальчику, пристраивается на край кровати. – Да так-то маманя не буйная, неа. Не кидается, ничего такого, - снова прислушивается, отчего ее лицо становится уморительно сосредоточенным. – Только страшная сильно. Ага. Прям смотреть жутко. Парша, видать, хреновая штука.
Так Анька сидит, время от времени бормоча что-то едва различимое, рядом с Тузиком до поздней ночи, когда уже и пьяные в дальнем конце двора перестают орать, окончательно обессилев от подогретого спиртным куража. И в конце концов засыпает, утыкаясь носом в подушку. А мальчик лежит, таращит глаза то в темный потолок, то в окно, завешенное кажущейся сейчас почти черной шторой. Сон совсем не идет, тепло спящей рядом сестры согревает и дарит зыбкое ощущение покоя. Тузик поднимает брови домиком, двигает туда-сюда точкой рта и думает о белом щенке, представляя, как они носятся с ним по двору, заросшему травой – одни в целом свете. Догоняют друг друга. Тузик весело смеется, а щенок задорно лает. И в конце концов мальчик подхватывает собачонка, ощущая его мягкую, такую шелковистую на ощупь шерсть, прижимает к груди. А щенок принимается неистово лизать его лицо и уши.
Глава 14
Дюха сидит на подоконнике недалеко от своей двери и качает ногой. В животе тем временем тоскливо бурчит. Сегодня удалось перехватить только бутерброд с розовой дрожащей ветчиной. Из тех, что принес давеча Марсик.
Воспоминание о ветчине наполняет рот слюной. Дюха сглатывает и принимается с утроенной силой качать ногой. Сначала одной, потом другой. Невесело, да. Идти попрошайничать к теть Клаве стыдно. Она сама живет только на пенсию, ведь крайне сомнительно, чтобы Найдена много зарабатывала своим пением. Верно?
Мальчик поворачивается, с тоской смотрит в темень окна. Как же хочется есть! До Сашона, может, дойти? Или попробовать стаскаться к заброшенному мосту? Ну, тому, про который рассказывала Анька. А? Он стучит давно не стриженым ногтем по стеклу, облизывает губы. Заработал бы немного деньжат, купил бы жрачку…
Домой-то сейчас не сунуться, нафиг. Марсик как раз принес матери ширнуться. На чуток, конечно. Этот урод теперь не таскает впрок, знает, что жертва на крепком крючке. Ну, и та сразу отмякла, стала хоть немного похожей на человека. Блин! Совсем ненадолго. Но даже и это время у него, Дюхи, выдрал этот гребаный Марсик. Чтоб он сдох, сволочь! Мать уже два часа отрабатывает дозу. А Дюхе приходится торчать на площадке. И не то, чтобы кто-то его выгонял, вовсе нет. Ведь мать уже давно кроме наркоты ничего не интересует, а тому мудиле и подавно на все начхать. Просто… Просто ну совсем уж тошно.
Одно дело, когда мать типа с хахалем. Который ну типа мужа у нее. Это еще ничего, нормально так. Другое дело – когда отрабатывает. Да еще за дурь эту. Да с говнюком вонючим. Жесть!
Дюха крепко зажмуривается и стискивает кулаки. Ух, и задал бы он ему, если бы был постарше! На всю жизнь бы тот запомнил, как подсаживать людей на иглу. Ух!
Мальчик с размаху долбает кулаком по подоконнику и от пронзившей всю ладонь боли широко раскрывает глаза. С каким-то удивлением рассматривает ноющую руку, щупает. Потом утыкается лбом в стекло.
Да, маловат он пока для схватки с мужиком. Пусть и таким недоростком, как Марсик. А когда станет большим, будет уже поздно. Ведь нет никакой тайны в том, что скоро он останется один. Дюха вздыхает, натягивает на голову капюшон.