Не найдя ничего лучшего Сашон пьет воду. Отдувается и пьет еще. И замирает со стаканом в руке. Ему вдруг кажется, что он слышит какую-то музыку. Сначала совсем отдаленно, затем более отчетливо.
Он прислушивается, стараясь понять, где находится источник звука, вертит головой. Ведь мелодия настолько странна и прекрасна, что ей просто не место здесь. И неожиданно понимает, что источника нет. Вернее, он есть, однако не вовне, а в нем самом. Это настолько пугает его, что он скрючивается, закрывает уши, пытаясь отгородиться, защититься. Но только усиливает эффект присутствия.
Музыка мучает, тянет, зовет. И внезапно обрывается.
Распластанный, мальчик лежит на полу, еще не веря своему счастью. Подтягивает ноги, учащенно дышит.
- Покой, спать. Не видеть, не слышать, - шепчет он.
И, не успев прошептать, тут же оказывается в своей постели. Зарывается в одеяло, смыкает веки. Проваливается в сон.
Проходит несколько дней. Вновь звучит музыка. Тревожит, изводит. Сашон бродит по квартире, совершенно неожиданно оказываясь в разных местах, как привидение. Его вновь мучает жажда, утолить которую практически невозможно. Кожа то ли истончилась, то ли стала почти прозрачной. Тело непроизвольно меняет форму, на несколько секунд возвращается к исходному образцу и вновь становится чем-то иным.
Сашон ужасается, видя себя в зеркале. Не подходит к двери, не выглядывает в окно. Он понимает, что с ним происходит что-то страшное, наверное, что-то сродни тому, что случилось с матерью. Но испугаться по-настоящему не успевает, ведь все чаще и чаще, все увереннее и увереннее звучит призыв, та музыка, что заставляет его забывать себя и все, что вокруг. Он вдруг замечает, что в его голове появляются мысли, совсем несвойственные ему, словно заимствованные и чужие. Они вытесняют привычный образ мышления, дают знания, подчас изумляющие его парадоксальностью и новизной.
Сколько времени все это тянется, Сашон не берется сказать. Но однажды зов оказывается настолько сильным, что выдержать уже нельзя. Размытым пятном мальчик бросается к окну. Растекшись по стеклу, пытается просочиться сквозь него. И с невнятным хлюпаньем стекает на пол. Подождав мгновение, плоской лентой летит к двери. Ощупывает ее, сжимаясь в комок и тут же расправляясь. И натыкается на замочную скважину. Дрожь проходит по телу Сашона. Он вытягивается в тонкую бечевку, ловко подлаживаясь под все хитросплетения замка. И с победным свистом выносится наружу!
Туда, туда, где свобода. Где ждут. Куда зовут. Где любят. И где он нужен больше всего.
Глава 19
Лютя, цыкая зубом, сидит на скамейке во дворе. Место не очень удачное, но ему нужно просто переждать. Сивый сказал не появляться раньше семи вечера, а ослушиваться его указаний не стоит.
Нога подростка сама ворошит кучи окурков и подсолнечной шелухи, щедро раскиданных возле скамейки, рисует в грязи то ли недоделанное сердце, то ли томагавк. Когда ему это надоедает, Лютя сплевывает, с удовлетворением ощупывает свой бицепс. Без интереса следит за соседской девчонкой, намеренно виляющей перед ним задом. Он не любит, но умеет ждать. Ведь для хищника важен не только точный и смертельный для жертвы бросок. Удобная диспозиция, надежное укрытие, неподвижность в момент выбора стратегии нападения – крайне необходимые вещи, как ни крути.
Конечно, сейчас можно было бы заглянуть домой, посмотреть, как чувствуют себя родоки после его подарка. Того самого, что по идее должен был бы сделать не он, а отец, не будь он таким мудаком и слюнтяем. Однако видеть их рожи он определенно не в настроении. Брат? Повидать брата? Ну, уж нет, отвалите, пожалуйста, подальше нахрен. Ведь Тузиком вполне мог бы быть он сам, родись лет на десять позже.
Лютя кривит губы, морщится, покусывает палец. И искренно недоумевает. Вот нахрен родоки делали столько детей? Зачем они им? А? Ну, ладно сам он вышел у них по неопытности, что ли. Но остальные-то? У матери ведь абортов – не перечесть. Только после Тузика два. Почему бы и Аньку с Тузей было не выскоблить? Непонятно. Или вот чего мудила Вован резинку не пользует? Дорого? На водяру, типа, бабки есть, а на резинку жаба душит? Да уж… Ну сейчас-то, слава богу, маманя может залететь только если от ежика.
Тут Лютя хмыкает и провожает глазами продолжающую дефилировать перед ним соседскую девчонку.
Вот эта тоже – какого хрена тут таскается? Сиськи отрастила, и туда же. Дура, честное слово. Смотри-ка, еще и подмигивает. Вот обезьяна! Ну ладно, уделает он ее не по-слабому, и чего дальше-то? Чего вообще все эти мудилы так тащатся от траха? Дебилы какие-то, блин, честное слово. Вот жрать и пить - надо, ссать и срать – приходится. А трах – это типа конфетки. Есть она – хорошо, нет – и ладно, нахрен. Так ведь нет, прямо трясутся все из-за него, слюни пускают. Смешно даже, блин. Стоила бы овчинка выделки. Ага.