- Да ты сдурел, что ли, по ходу? – говорит она. – Какую-то хрень несешь, в натуре. Типа проблем мало, ага. Может, обидел кто? А?
Он отрицательно мотает головой, закрывает ладошками глаза.
- Чоканутый ты, ей богу. По жизни, - сестра принимается цокать языком. – Сыт, одет, спать есть где. Не бьет никто, в конце-то концов. Чего еще тебе надо? Больно ему везде. Во дает!
- Бойно, - не отступается Тузик. – Не хосю так.
- А как ты, блин, хочешь? – по-прежнему не понимает она.
- Стобы хоёсё. Везде-везде. Стобы все хоёсие, добъые. Стобы меня юбии, и тебя. Всех. И сетъо-сетъо. Везде.
Анька с минуту глядит на него, выпятив нижнюю губу и двигая бровями. Потом переводит взгляд на свои колени, сбрасывает что-то с них. Опять смотрит на Тузика.
- Ну, это ты загнул, братан, - наконец говорит она. – Так вообще не бывает, понял?
- Поетому и бойно, - сжимает губы Тузик.
- Думаешь, меня кто-то любит? Думаешь, я кому-то нужна? Да все друг другу как звери, если хочешь знать. Вон Лютя не зря говорит, слабые, типа, умирают первыми. А уж он-то в курсе, поверь.
- А я так не хосю, - упрямо повторяет он. – Мне так не нъавися. Посему я дойзень здесь зить?
- Ха! Нет, ну ты даешь! Потому, что ты родился тут, в районе Незнамово. Тут, балбес, а не в центре. И вовсе не у богачей. Сечешь?
- Ну и сьто! Не хосю. Бойно.
- Да ты достал ныть, - уже с досадой произносит она. – Возюкаюсь с тобой, возюкаюсь… Со мной вот так никто никогда не возился, блин. И ничего я тебе такого не говорю, нахрен, - она на минуту замолкает. - А мне, вообще-то, если хочешь знать, хреново. Понял? Чет прям ломает всю, колбасит. Тож, поди, хрень какую подцепила. Типа гриппа. Еле доперлась с этими самыми пельменями, блин.
Тузик поднимает на нее глаза, протягивает ладошку и гладит ее пальцы.
- Ты хоёсяя, хоёсяя.
- Вот так бы легла и лежала. Ага. И еще пить, блин, так хочется, прям зашибись. Жесть.
Мальчик сжимает губы в точку, принимается двигать ими туда-сюда. Разглядывает унылую обстановку их с сестрой комнаты, словно старается найти здесь какой-то ответ.
- Я пъинесу тебе пить, - соскальзывает он с постели. – А захомясить мозно у Надены. Она сказая, мозно.
Анька хватает его за руку, тащит обратно.
- Заколебал ты меня со своей Надькой, честное слово! Какого хрена она тебе сдалась? Ни за что больше к ним не пойду. Слышал? Ихняя тетя Клава так смотрит, так смотрит. Жалостливо и чуток гадливо. Как на попрошаек каких-то, нахрен. В натуре, блин, убогих и паршивых, - она медлит. – Сейчас маленько посижу и сготовлю пожрать. Отдохну маленько. Колбасит что-то.
- Не, Надена хоёсяя. Пинсеса.
Глаза у сестры становятся совсем злые. Она хмыкает и тянет уголок рта вверх, как Лютя.
- Ага. Кошка она драная. Вот кто! И вообще. Срала она на всех с высокой колокольни. Понял?
- Ты сего? – вытаращивается на нее Тузик.
- Отвали! Достал конкретно с этой кривлякой, блин.
Некоторое время они сидят тихо-тихо. Отвернувшись друг от друга и теребя пальцами простыню. Каждый со своей стороны. Потом Тузик осторожно слезает и, пытаясь не делать лишних движений, идет за водой.
Дюха опять лежит в своей комнате, стараясь не слышать воплей и стонов за стеной. Матери совсем плохо. И Марсик не зря приносил свои дурацкие бумаги и изображал добренького. Сволочь! Наверное, скоро с ней что-нибудь случится. Не без помощи Марсика, естественно. И он, Дюха, окажется на улице. Эх! Что тогда делать? А?
Блин! Непруха какая эта штука жизнь. Честное слово. Придется, как Чукановской Аньке, толочься у остановок и магазинов. Выискивать оброненные монетки, умильно глядеть на толстых теток. Фу, черт, как противно.
Есть же ведь, есть у людей нормальные родители. У Найдены вот к примеру. Или у Сашона Коздина.
Дюха садится, прижимает к животу подушку и испуганно таращится в темноту.
Это он зря вспомнил Сашона к ночи-то. Без сомнений зря. Запретил он себе о нем думать. Вот и не надо было отступаться. Точно? Да-а, как вспомнишь его застывший, будто у мороженой рыбы, взгляд, заторможенную, словно из бабушкиного проигрывателя, речь, аж в дрожь бросает. Ага. Что уж говорить про вязкое, прогибающееся типа студня плечо Сашона. Ужас!
Мальчик передергивает плечами, прижимает подушку покрепче.
Да уж… Как бы это чудо-юдо не приперлось сюда за ним. Не надо было вообще к ним ходить. Нету никого и нету. Так ведь нет, обязательно нужно было убедиться, что пусто у них. Дурак чертов, ага. Сидел бы сейчас себе спокойно, думал бы только о мающейся матери да о гадине Марсике. Ну и о своей невеселой будущности.
Мать вдруг стонет особенно выматывающе, отчего мальчик зажимает уши, крепко-крепко зажмуривается - словно в таком мраке можно что-нибудь увидеть, утыкается лицом в подушку.