Вот ведь гадство! Жили они себе и жили. Пока мать в это дерьмо не втяпалась, блин. Позвонить, что ли, и правда бабусе? Может, возьмет к себе. Внук ведь он ей в конце-то концов. Вот у Сашона нормальная мать, не пропойца, не наркоманка. Повезло же ему. Верно? А если Сашон – упырь?
Дюха вскакивает, широко открывает глаза и медленно-медленно осматривается. Видно очень плохо. По правде сказать, не видно вообще ничего. Поэтому он резким движением включает свет.
Комната, как комната. Ничего особенного. Стол, стул, кровать. Сбившийся коврик. А еще – шкаф. Небольшой такой, специально для детской одежды. И вот в нем-то… В нем…
Мальчик боится додумать, что именно может быть в этом проклятущем шкафу. Вопль матери заставляет его подпрыгнуть. Он весь покрывается холодным потом. Однако сжимает челюсти и с решимостью самоубийцы дергает дверцу.
Уф! Только одежда. Да и кто вообще мог бы притаиться здесь? Среди этой пыли и плотно уложенных и развешанных вещичек. Разве что кот?
Да, блин, что-то совсем он разнюнился, как последний слабак. Честное слово. Если уж на то пошло, то раньше Сашона он видел какую-то тварь у Тузика. Та-то реально была страшнее. И противнее. И ужаснее. Однако за ним ведь не пришла. Да и у Тузика никаких дел не натворила. Верно? И Анька, и Тузик в полном себе порядке. Так чего он сам-то тогда так боится не понять чего?
Ну, боится, да. Ну, страшно. Мать вон вопит, на дворе ночь. А еще… А еще чем-то похожа та тварь на того Сашона, который и не Сашон вовсе. Верно? Верно, черт побери!
Дюха садится на кровать, стискивает руки. Сглатывает сухой комок. Да, все правильно. И, выходит, Анька Чуканова была недалека от истины, когда говорила, что кроме них с Тузиком в квартире была только их мать, Любка. Которая… Которая и является тем самым ужасным слизняком.
Постой, постой, блин! Так это что? Так, может, и у Сашона сначала с матерью случилась та самая дрянь, как у теть Любы Чукановой? Сначала у нее, потом у Сашона. А? Же-есть! Сашон, по ходу, заразился от нее. Ну, от своей-то матери. Значит, заразились и Анька и Тузиком. Ага. А от них вполне вероятно подхватить эту гадость и ему, Дюхе.
Мальчик волчком крутится от таких мыслей, так ему вдруг становится нехорошо.
Вот ведь незадача. С одной стороны, ему нельзя появляться у Тузика, чтобы не заболеть. С другой, ну, не след же бросать друга за просто так, не предупредив об опасности. Бли-ин! Что же делать?
В соседней комнате принимаются визжать, биться о стены, сшибать мебель, что-то бросать. Дюха прислушивается и пытается сообразить, как его исхудавшая, обессиленная мать может производить подобные действия. Неужели такое вообще возможно?
Он выглядывает в коридор. Прокрадывается к соседней двери, прикладывает ухо. Тут в эту самую дверь с неожиданной силой бьют. Мальчик отшатывается, тряся головой.
- Мама? – неуверенно спрашивает он.
Оттуда доносится то ли постукивание, то ли пощелкивание. Потом сдавленный стон.
- Мама, - чуть громче говорит мальчик. – Нужно что-нибудь?
Не дождавшись ответа, он делает шаг вперед. Толкает дверь от себя. Заглядывает в образовавшуюся щель.
В комнате полумрак. Валяющаяся на полу лампа снизу подсвечивает разбросанные вещи, раскиданные стулья, скомканную и разворошенную постель, вывороченные полки шкафа. И мать, неловко привалившуюся спиной к ножке стола.
- Мам, - вновь зовет ее Дюха. – Как ты, мам? Может, воды?
Она не отвечает, а глаза мальчика понемногу привыкают к почти полному отсутствию света. Он подходит немного ближе, но наклониться не решается. Одежда матери изорвана в клочья, тело расцарапано в кровь, будто по ее венам бегали маленькие суматошные грызуны и своими крошечными лапками доводили до исступления. А она старалась поймать, выцепить, расчесать, чтобы выдворить непрошенных посетителей вон.
Дюха кусает пальцы, ведь рыдания совсем близко подступают к горлу. Еще немного, и он разревется, как последний сопляк. А сам, помимо воли, все вглядывается и вглядывается. Глаза у матери слиплись какой-то дрянью и открыты в этот мир узкими прорезями с неподвижными зрачками. Рот с ссохшимися губами подергивается с одной стороны, а с другой – застыл будто намертво. Волосы темной паклей торчат вдоль впалых щек. Левая рука лежит на колене. А правая – выстукивает странную дробь отросшими, местами обломанными ногтями.
Мальчику становится жутко. Ему кажется, что это вовсе не мать сидит в двух шагах от него, а некое ужасное существо, выбравшееся из ночного кошмара. И оно следит, следит за ним безжалостным взором из-за заслонок век.