- Стасно как, - ежится Тузик, мордочка его вытягивается.
- Вот и я про то же! – вскидывается Дюха. – А вы же, выходит, с теть Любой долго были вместе… Ну…
- Тозе забоеем, сьто ли? – пытается помочь другу Тузик.
- Вроде того, - Дюха кидает быстрый взгляд на него.
- И ты боисся?
- Блин! Ну да, да. Знаешь, какой он страшный был? – по лицу Дюхи проходит судорога. – Вроде Сашон Сашоном, а сам – мертвяк! Жуть.
- Да уз. Стасно, - Тузик сосредоточенно двигает точкой рта. – Тебе носевать негде, сьто ли?
- Прижмет, домой вернусь. Маманя-то, поди, не совсем спятила… Ладно, пойду я. А ты уж там осторожнее будь. Ну, это… Вещи, короче, ее не трогай, еще чего, - он медлит, дергая себя за завязку капюшона. – В общем… Ну… Бывай, короче.
Дюха натягивает капюшон до самого носа, машет ладонью и пропадает из поля зрения. Через минуту Тузик видит, как он идет, сгорбившись и засунув руки в карманы, к дальнему концу двора.
Тузик оборачивается, оглядывает комнату. Не трогать материны вещи? Хм… Смешно сказать, да ведь он чуть ли не все здесь уже перетрогал, родителей-то нет много дней. И если ему было суждено заразиться, то заразился он давно.
Поэтому мальчик вздыхает, какое-то время двигает ртом, а потом возвращается к своим щепочкам. Однако теперь игра почему-то совсем не ладится. Воображаемый мир, так кропотливо придумываемый им, разваливается на ходу. Вместо зданий проступают стулья, вместо машин – огрызки дерева, а людей не видно и вовсе.
- Сёйт, - говорит Тузик и растерянно садится на задик.
Ему почему-то снова становится скучно и тоскливо, и чуть ли не впервые в жизни он не знает, чем себя занять в одиночестве. Мысли о Сашоне неуклонно ползут и ползут в голову, но мальчик каким-то шестым чувством понимает, что ходу им давать лучше не надо. Он крепится, сколько может, однако сдержать их наплыв выше его сил.
Тузику давно кажется, что в реальности творится что-то неладное. Оно засасывает, разрушает, преобразует. Это не объяснить словами и даже не нарисовать. Но каким-то образом в движение вовлечены все без исключения.
Мальчику становится трудно дышать, он вскакивает, растопыривает пальчики и машет ладошками.
- Уйди. Уйди зо! – кричит он. – Объятно, иди объятно! Не надо нам.
- Ты чего это тут разорался? – неожиданно интересуются из коридора.
Тузик вздрагивает и мигом оборачивается. Оттуда появляется Анька. В одетом кое-как пальтеце. С осунувшимся и словно оплывшим лицом. С потухшими глазами.
- Ай! – запоздало вскрикивает мальчик. – Ты сего?
- Да это ты чего? – сестра приваливается к косяку. – И так еле ноги тащу, а тут ты орешь, как резаный. Чего случилось-то, блин?
- Нисего, - потупливает взор Тузик.
- А чего вопишь?
- Стасно стаё. Дюса сказай, Сасон стай упыём и умей.
В глазах Аньки протаивает заинтересованность, она немного меняет позу, бросает тощий пакет с продуктами на пол.
- Это как так еще? Что за хрень?
- Незаню. Стай упыём, пугай Дюсу, - Тузик высоко поднимает бровки. – Есё сказай, наса ма тозе упый.
- Чего?? – сестра приоткрывает рот.
- Так сказай, - он медлит. – Есё типа мы мозем забоеть от нее.
- Пф-ф, - хмыкает Анька. – Я уже заболела, нахрен. Так тяжело, сил нет. Свалилась бы вот тут и лежала. А еще так пить охота, прям сдохнуть как.
- Так ёзись на постей, я тебе пить пъинесу.
- Маманя – упырь. Да-а, в этом что-то есть, блин.
- Иди, иди. Ёзись, - машет на нее ручкой Тузик. - Боеть пъёхо.
- А жрачку кто будет готовить? Хотя… Вот насрать мне, честно. Не хочу я ничего. Как подумаю о еде, блевать тянет.
Сестра опускает руки, медленно скаскивает пальтецо, разматывает шарф. Запинаясь, идет в маленькую комнату. Тузик следует за ней, контролируя каждый ее шаг. Дойдя до кровати, она со стоном падает. Девочку трясет так, что зуб у нее не попадает на зуб. Брат, запутавшийся было у порога в слишком длинных штанах, бросается к ней, старается укрыть.
- Вот так, вот так, - бормочет он.
- Чет вообще я разболелась, по ходу, - сообщает Анька, скручиваясь под одеялом. – Температура, что ли, блин, - она подкладывает ладони под щеку, закрывает глаза. – Пить хочу, умираю.
- Сяс, подозди!
Мальчик подтягивает брюки. Держа их подмышками, бежит в кухню. Пыхтит, взбираясь на табурет. Наливает сразу три стакана – чтобы были под рукой.
- Надо зе, как хоёдно, - шепчет он, ежась от сквозняка. – Бъин, - спешит обратно.
Переставляя свои маленькие ножки в сползающих Лютиных штанах, он чувствует, что стены мрака и одиночества сдвигаются вокруг, грозя раздавить его. И ему требуется немалое мужество, чтобы не заскулить, не пригнуться и не кинуться вон, ища спасения где-то вовне.