- Анюся, вот, беи, - подсовывает он воду сестре.
Сжав кулачки под подбородком, наблюдает, как жадно она пьет. Потом забирает стакан. Садится рядом на табурет. Сидит так несколько часов, пока Анька вновь не просит пить.
Неподвижный, без единой мысли в голове, Тузик смотрит то на сестру, то в окно. Иногда беззвучно что-то шепчет. Жалость к Аньке не дает ему отлучиться даже на минутку. Он глядит и глядит. И ему кажется, что лицо сестры бледнеет все больше и больше, а ее черты немного расплываются, словно рисунок, опущенный в воду.
Наконец глубокой ночью глаза его начинают слипаться, голова помимо воли опускается на грудь, и он весь несколько сползает вниз. Но спать в такой позе – сущее мучение. И, помаявшись, мальчик осторожно, чтобы не потревожить, ложится к сестре под бочок, сворачивается в комок и тут же засыпает.
- Пи-ить, - будит его хриплый зов. – Пи-ить.
Тузик долго не может понять, что это и где. Он вертится, чмокает, залезает под подушку. Однако то ли требование, то ли просьба достигают его и там. Мальчик поднимает голову, таращится в темноту, прислушивается.
- Пи-ить, - звучит близко-близко.
И Тузик просыпается окончательно. Перелезает через сестру, бежит за водой, поит, ложится. И так снова и снова. Под утро, окончательно одуревший, он не слышит уже ничего. Ни слов Аньки, ни возрастающей муки в ее голосе, ни попыток сестры встать.
Тусклый день пробивается сквозь завесу низких облаков. Проникает через замызганные окна в квартиру Чукановых, проявляет предметы, раскрашивает неясными цветами вещи. Мальчик возится, старается устроиться удобнее. Но в конце концов открывает глаза. И не оттого, что выспался – этого нет и в помине. Просто ему очень холодно, а еще – сильно хочется есть. Он поплотнее подтыкает одеяло, прижимается спиной к спине сестры. И тут ему становится страшно. Мальчик резко разворачивается, прикладывает ладошку к плечу Аньки. Отдергивает.
- Аня? – дрожаще спрашивает он. – Ань! – кричит он уже отчаянно.
- Чего тебе? – сипит она. - Блин, ну чего ты все время орешь??
От неожиданности Тузик отшатывается, вглядываясь в затылок сестры. Неуверенно улыбается.
- Ты здеся? Ты зывая? – на всякий случай уточняет он.
- Ты совсем сдурел, что ли, нахрен? – Анька делает попытку повернуться. – Господи, вся как ватная, твою мать. Не могу даж приподняться. И ты еще там как последний дурак! Дай лучше попить, нахрен. Прямо помираю от жажды.
- Сяс, сяс, - торопится Тузик перелезть через сестру. – Зывая!
- Ты вообще с катушек, что ли, съехал? Во дает! А какая я еще должна быть?
- Ты сийно мякая, - в ответ изумленно констатирует он, сползая с кровати.
Уже стоя, пальцем тыкает ее руку, поднимает на Аньку глаза. На предплечье сестры остается глубокая вмятина.
- Да? – без интереса спрашивает Анька. – И чего?
- Ну, есё ты пости хоёдная.
- Слушай, ты меня уморить, что ли, хочешь? Сейчас сдохну, в натуре.
- Сяс, подозди. Я сяс.
Тузик бегом приносит ей воды и, пока она пьет, смотрит, сжимая и разжимая пальчики. Когда она отдает стакан, гладит ее по ноге.
- Сийно боит?
- Что, блин, болит? Нет, ну ты сегодня просто в ударе.
- Ты зе боеес.
- Да не болит у меня ничего! Понял? Просто ломает всю. Прям, как квашня, в натуре. И еще пить все время охота, жесть.
Мальчик согласно кивает, чтобы не раздражать сестру. А она больше и не разговаривает, лежит, прикрыв глаза, сопит тихо носом. Немного выждав, он идет в кухню. Порывшись в сестрином мешке, достает хлеб, масло и сыр. Как умеет, мастрячит большой бутерброд. А потом от нечего делать принимается смотреть в окно.
Глава 22
Небольшая комната, где подручные Сивого раньше часто проводили свободные часы, давно перешла почти в полное владение Люти. Формально жилье принадлежит одной из подруг Сивого, однако она сама там не живет, а предоставляет ее для отдыха и веселого времяпрепровождения подчиненных своего дружка. Наверное, это своеобразная плата за внимание, которое он ей оказывает. Когда Люте окончательно опротивело дома, он начал ночевать здесь, без зазрения совести и какого-либо снисхождения выпинывая других. Характер пацана знали все, тем более что он ходит в первейших фаворитах Сивого, поэтому связываться с ним никто не стал. С тех пор Лютя держал жилье в относительной чистоте, изредка подметая пол измочаленным веником да таская белье на стирку все той же подруге. Отсюда он всегда уходил на дело, сюда же и возвращался.
Вот и несколько дней назад он, как обычно, пришел легкими шагами, потерзал зубами холодную курицу из холодильника да и завалился спать. Думал с утра пошарить по задолжавшим торговцам, однако к своему удивлению сделать этого не сумел.