Странная усталость и вялость овладела им тогда. Избавиться от нее не может он и сейчас. И кажется ему, что все только усугубляется со временем.
- Блин, что за хрень, твою мать, - еле-еле шепчет Лютя. – Как старик, нахрен.
Вроде бы ничего не болит, но во всех членах такая слабость, что ему трудно в это поверить. Сильное, хищное, отточенное тело, еще недавно столь послушное, просто отказывается служить. И это больше всего изумляет Лютю. Как может быть, чтобы он не мог поднять руку или повернуть голову? А эта изводящая жажда? Ведь сдохнуть от нее - просто на раз.
Лютя проводит языком по пересохшим губам, делает над собой усилие и кричит:
- Эй, Манька! Принеси мне воды, с-сука!
Лежит, прислушивается к тишине и редким шаркающим шагам за стенкой. Собирается с силами, снова кричит:
- Манька, твою мать! Воды, сволочь!
И для убедительности дает в эту самую стенку коленом. Выжидает, бьет еще. Там через некоторое время принимаются бормотать, шаги замирают, потом возрождаются вновь, приближаясь к Лютиной двери.
- Чего тебе, дармоед? – просовывается голова в синем платке на редких белых волосах.
- Не слышала, что ли, блин? Воды, твою мать.
- А сам-то что? Не судьба? – старушонка презрительно раздувает ноздри.
- Видишь, болею. Встать не могу.
Та с подозрением оглядывает Лютю, хмыкает и, считая, что пацан придуривается, намеревается выйти.
- Манька! – почти с отчаянием останавливает он ее.
- Ну, чего?
- Дай воды, блин, твою мать! Не видишь, хреново.
- Ага, как ножичком махать да грязь таскать, нормально было. А сейчас смотрите-ка, какой стал – еще и воды ему подавай. Тьфу!
- Манька, посмотри, так ведь без нее-то я сдохну.
- Да? – с некоторым интересом осведомляется бабка. – Ну, и хрен тогда с тобой. Одним гадом меньше, одним больше...
Старуха победно задирает подбородок и отчаливает, хлопнув дверью. Лютя со стоном откидывается на блеклую, в пятнах, подушку. Закрывает глаза, но тут же распахивает их, выставляясь в потолок.
- Страшно, гадство, как же страшно, - шепчет он. – Как закроешь, сразу мрак, серые тени. Изгибаются, скалят хищные морды. И воронки, воронки…
Он бормочет что-то еще, но этого уже не расслышать. За стенкой включают радио. Старуха принимается напевать что-то веселое и даже, вроде бы, приплясывает.
- Пить, - просит Лютя. – Пить, пить! Пожалуйста, Манька, миленькая. Пить. Воды.
Он ворочается, делает попытку встать, но тут же падает обратно. Закусывает губы, таращится в потолок, потом в стену, не решаясь смежить веки дольше, чем на несколько секунд.
- Ну, почему же так? Почему? – сипит он. – Что случилось-то, нахрен?
Пацану настолько плохо, что не зазорно и слезу пустить. Ведь в конце-то концов и мужики рыдают в иных-то обстоятельствах. Но в глаза словно насыпано песком. Лютя сглатывает сухой комок в горле, невероятным усилием приподнимается с кровати, пытается встать. И тут же с грохотом падает на пол. Лицо его кривится, он почти ненавидит себя.
В другой комнате замолкают и прикручивают радио, видимо, прислушиваясь. Вновь звучат осторожные шаги, дверь со скрипом приоткрывается. Старуха просовывает длинный нос внутрь.
- Штой-та? – осторожно спрашивает она, прищуриваясь в полумрак.
Ей со света плохо видно, поэтому она не спешит входить. Двигает кончиком носа, будто принюхивается. Делает домиком ладони и вновь вглядывается.
- Штой-та, - уже более уверенно заявляет она. – Ты тут разлегся? – она наконец уже очень хорошо видит Лютю и уже не сдерживает себя. – Не пойму, что за нахрен с тобой. Ты придуриваешься? А? Или обкурился? Смотри, все доложу Саньке-то Сивому, у меня за этим не заржавеет, ага. Баловства он не любит, твою мать.
Лютя лежит как мертвый. Не шевелясь и не подавая признаков жизни. И это несколько беспокоит бабку.
- Эй, - снова начинает она. – Ты чего, а? Околел, что ли, не приведи господи? – не получив ответа, она приближается на несколько шажков. – Леонтий? Леонтий, твою мать! – старуха останавливается почти вплотную, по-птичьи склоняет голову. – Кхе, мертвяка мне только тут еще не хватало, блин, - она легонько подпинывает лежащее тело и с неожиданной легкостью отскакивает от греха подальше. – Эй, ты живой, нет?
- М-м-м… - раздается стон.
- Ай! – вскрикивает бабка. – Чего это?
- Пи-ить, - разжимает слипшиеся губы Лютя.
- Ага, - немного приходит в себя старуха. – Пить, значица, надо. Ладно. Заболел, что ли, реально, по ходу?
- М-м… Воды.
- Ну, ладно, ладно, погодь, малой. Сейчас принесу. Ты только не подыхай тут у меня, ага? Боюся я сильно мертвяков-то, нахрен. Сейчас.
Она довольно бодро шаркает в кухню, набирает в литровую банку воды из-под крана, спешит обратно, держа посуду обеими руками.