- Вот, вот, миленочек, - говорит она, с кряхтением нагибаясь, подносит емкость ко рту Люти. – Пей, чего уж там. Мне не жалко.
Почувствовав воду, тот с жадностью приникает к краю банки. С глухим булькающим звуком пьет. Отдувается и присасывается вновь.
- Ну, ты силен, - комментирует бабка. – Столько выдуть-то, ага. Не лопнешь?
Лютя откидывается на спину, вперяется в старуху ставшими огромными на похудевшем лице серыми глазами. Капли воды блестят на заросшем светлой щетиной подбородке, влажные завитки волос липнут к выпуклому лбу.
- Ты чего? – несколько пугается бабка. – Чего выставился-то? Уж не надумал ли помирать, нахрен?
- Спасибо тебе, Маня, - чуть усмехается Лютя. – Полегче, вроде, стало.
- Вставай тогда с пола, блин. Дует, что твоя задница!
- Да полежу пока, нахрен. Не встать мне самому-то, - он замолкает, словно выжидает чего-то. - А ты вот лучше принеси мне побольше этих самых банок-то. Чтобы мне не маяться да и тебя не морочить.
- Банок-то? – старуха обтирает руки о свою темную юбку. – Это можно. Чего ж? Только у меня их всего-то штуки три или четыре.
- Ну, вот их все и принеси. Ладно? Уж больно мне хреново без воды-то.
- Ладно, блин, ладно. Сейчас.
Бабка, придерживая топорщащийся подол, выходит. Слышится плеск воды, звон стекла, невнятное бурчание, словно соседка разговаривает сама с собой. Лютя, забывшись, прикрывает глаза и тут же с вскриком открывает их вновь.
- Блин, да что же за нахрен? – с болью в голосе произносит он. – Что это за твари мечутся вокруг? Чего им надо? Как страшно, блин!
- Ты чего это здесь бормочешь? – появляется в проеме двери старуха с первой банкой в руках.
- Слушай, Мань, а ты ничего не замечаешь вокруг?
Она оглядывается, придирчиво всматриваясь в хорошо ей известную убогую обстановку. Хмыкает, пожимает плечами.
- А чего такое-то? – интересуется она. – Тараканов, что ли, увидел? Так их нет давно.
- А тени? Тени такие с оскаленными мордами. Безглазыми мордами. Юркие такие. Шмыг, шмыг.
Старуха переводит взгляд на Лютю, поджимает губы куриной гузкой, вновь щурит глаза.
- Ты рехнулся, что ли, малой? А? Какие такие, нахрен, тени?
- Не видишь? – Лютя опять выставляется на свою соседку.
- Ты зенки-то охолони, охолони маленько, - чуть отступает та. – Ишь, прям жжет. Выжигает своими буркалами. Не вижу я ничего, понял? Нету тут ничего, пусто, - она кхекает. – Банку, короче, ставлю вот сюда, слева от тебя. Надо будет, отопьешь, - она поворачивается и шаркает к выходу, но у порога оборачивается. – Не пойму, то ли ты обдолбанный, то ли реально рехнулся. А, может, жар у тебя?
- Страшно мне, Маня, - просто говорит он.
- Страшно? Ну, да, ну, да. Смерти боишься? Ее и надо бояться, ага. Никуда нам от нее, родимой, не деться.
- Да плевать я хотел на смерть-то, Маня, - Лютя пробует сесть, это ему почти удается, и он приваливается к боку кровати. – Видишь, как жажду утолил, дело веселее пошло, - он улыбается одним уголком рта.
- Плева-ать? – изумляется бабка. – Кончай браваду-то гнать, молокосос! Ага. Со смертью шутки плохи. Р-раз, и нету тебя. Все вокруг есть, а тебя – нет! Каково?
- Ну, и что? – спокойно говорит Лютя. – Какая тебе-то уже разница, есть что-то или нет, если тебя-то нет? – и ухмыляется еще шире.
- А пожить-то еще разве не хочется? Выпендрежник, твою мать.
- Может, и хочется. Да только если пришел конец, то от него уже никуда не деться. Точно? А уж что будет потом, и вообще похрен. Тебя-то все равно уже тут нету.
Бабка кхекает, снова обтирает руки о юбку, недоверчиво качает головой.
- Чудной ты парень, ей богу. Ну. А чего ж ты-то тогда боишься, если не смерти?
- Раньше ничего не боялся, - он скалит зубы, что в сочетании с худобой и бледностью лица выглядит почти жутко. – Ты же меня знаешь, мне сам черт не брат, - медлит, видимо, не зная, как сказать. – А сейчас глаза боюсь закрыть, не спал вот уже хрен знает сколько времени, - он бросает на старуху испытующий взгляд, проверяя, не смеется ли та над ним. Но она внимательно слушает, прислонившись к косяку. – Ну, вот, короче, - собирается он с духом. – Как закроешь глаза, короче, начинает тебя вертеть-крутить, а вокруг такие хари шныряют, пастями клацают, реально волосы дыбом встают. И всем-то им что-то от тебя нужно. В общем, того и гляди, накинутся оравой, и привет, - он снова проверяет, не потешаются ли над ним. – Да и не то страшно, что сожрут. Пес с ними, уж пусть давятся, - издает смешок. – Но такие жуткие уроды! Ты не представляешь… А я болтаюсь в полной пустоте, как мешок с дерьмом.
Старуха молчит, перебирая складки на юбке, отвечать вовсе не спешит. Потом зорко вглядывается в лежащего перед ней пацана, жует узкими губами.