— Игорь, что ли? — дым закрывает обзор, Андрей стучит краешком сигареты по грязному обручу банки, стряхивая пепел. — Точно, Шишков. С диваном… Выгнала, что ли, Асель его? Данкину хату решил занять?
Краем глаза Андрей замечает, как замирает Даня, как белеют пальцы, держащие ручку. Он поднимает голову и в два больших шага оказывается у окна. Скулы напрягаются, когда парень сжимает челюсть. Ага!
— Посмотреть, что ли, сбегать? — Андрей давит сигарету о стекло, бросает окурок в банку, облизывает губы, предчувствуя скорый опохмел. — Слышь, дай на водку, а?
— Денег нет, — голос у Дани низкий, гром в бархатном платке. Он почти прижимается лбом к окну.
— На шкалик дай. — Кадык движется крупно в горле, когда Андрей сглатывает сухость во рту, причмокивает. — Дай. — Голос срывается в злой окрик: — Тридцать рублей, что ли, для родного отчима зажал?
Даня поворачивает голову, смотрит колкими льдинами, и Андрей осекается, отворачивается, ковыряет мозоль на ладони и бурчит под нос.
— Тридцать рублей, много прошу, что ли? Глянь, — держит запястья на весу, и руки ходят туда-сюда, как у припадочного. — Данька, дай на опохмел, Христом богом прошу, будь ты человеком, а! Пришибет ведь давление меня, укатишь в детский дом!
— Мне завтра уже восемнадцать, — Даня отходит от окна, достает из кармана бумажные десятки. Почему-то у него тоже дрожат руки. — Не боишься?
— А че мне бояться? Я тут прописан, не выпрешь.
Даня коротко ухмыляется уголком губ чему-то своему. Андрей не сводит жадного взгляда с денег, и Даня не сводит с него глаз — какой же ты жалкий, Андрей. Насекомое. Сухой, с кожей, обтягивающей ребра и ключицы, с обветренным и жестким лицом, с грязным загаром, который не сходит даже зимой, похож на таракана. Даниил отсчитывает двадцать рублей.
— Сейчас спустись к дяде Игорю, узнай, что происходит. Потом вернись, — тон назидательный, голос глухой, — дам тебе еще тридцать рублей, — голос срывается, — узнаешь про Дану — дам еще двадцать.
— Полтишок дашь.
— По зубам дам. Не наглей.
Дверь за отчимом закрывается, Даня садится снова за уроки, но вместо «Дано» видит «Дана» и захлопывает учебник геометрии с силой. Веко на правом глазу дергается, залипает при открывании, пальцы дрожат.
Родители купили для Даны квартиру этажом выше — и с самого детства с Даней возилась Дана. Сейчас ей тридцать четыре; это значит, что, когда Даню впервые приложили к груди матери, Дана уже заканчивала десятый класс. Это значит, что, когда в шесть лет он стоял босиком на лестничной площадке, Дана возвращалась с пар университета, и значит, к ней он уже тогда обращался на вы. Даня заливался слезами и кровью — отчим приложился железной кружкой по темечку, потому что ребенок наелся жареной картошки с грибами, сорванными во дворе, и его стошнило. Тогда Дана спросила только: «Андрей?» и, грозно взглянув темными глазами на дверь, забрала мальчика к себе, обработала рану, напоила горячим чаем и уложила спать на кухне. Даня очень привык к Дане. Оказалось, что есть какой-то другой мир, наполненный теплом и светом, без звона бутылок и бесконечных тычков и зуботычин. И этим миром стала Дана. Она называла отчима папой, иногда они уезжали на неделю отдыхать — и тогда Даня сидел на лестничной площадке, обняв колени.
Он голодал без нее.
На десять лет Дана принесла пенал с мустангом из «Спирита» и торт со свечками. Глупая! Даня хотел другого подарка и, обняв мягкими ручками за шею, нацелился маленьким ртом в лицо. Она отпрянула, шокированная, не понявшая, что случилось, и, прячась от замерзшего льда в глазах, зажгла свечки. Даня свернул губки трубочкой, резко и сердито задул огонек, не отводя взгляда от Даны.
Ты моя, — загадал он тогда, — только моя.
В десять лет Даня не понимал, что это за чувство такое заставляет плакать от тоски о женской ладошке, гладящей его пшеничную макушку; не понимал, почему так тесно становится в груди, когда горячий и сладкий чай, совсем как у нее, обжигает горло; когда чужие глаза напоминают о ней. Не понимал, почему хочется истерить до больной глотки, когда она возвращалась домой с парнем, — в такие ночи он лежал без сна, уставившись в потолок, туда, где в квартире выше находился диван Даны. Делает ли парень с Даной то же, что делает Андрей и другие с Анютой? А если делает, то не обижает ли? Ведь можно же это делать небольно… Даня переворачивался на живот и кричал от злости в подушку до сорванных связок.