Выбрать главу

— Ты можешь… ну… — она облизывает губы, — показать еще примеры?

Говорит, лишь бы не ушел, спрашивает, чтобы слышать голос, пододвигает рабочую тетрадь, чтобы коснуться пальцев.

— Настя… — Даня протестует шепотом, убирает руку, встает, проводит ладонью по лицу. — Я пойду.

— Нет, — соскакивает следом, голос дрожит, срывается в хрип, слезы блестят в глазах, — Даня, мне же почти восемнадцать, — трясущиеся пальчики торопливо расстегивают школьную блузку, — это мой подарок тебе, Дань, слышишь? Пожалуйста, Даня, родители только к трем придут…

Лифчик у нее кружевной, видимо, выбирала долго, тайком от мамы купила, нежная паутинка ни крупный сосок, ни темную ареолу не прячет, живот впалый, ребра легко взглядом пересчитать. Слезы катятся по щекам, оставляя дорожки на тональном креме, девочка шмыгает носом, блузка сползает с плеч — отчаянный, дикий жест. Даня стоит, одной рукой уперевшись в бедро, второй зажимая раскрытый из-за шока рот, — блять, ну все к этому шло, но одну Дану видел, а змею на груди не успел заметить.

— Насть, мы не будем… Понимаешь?

— Будем, — она замирает вдруг, опустив руки вдоль тела, губы дрожат, зеленые глаза застекленели, — будешь. Иначе я расскажу… В милиции расскажу, как в тот день Костя на заброшке оказался, — это ведь ты его туда проводил. Ты. Я видела. Все видела. Я ваще многое знаю.

Вот оно что. Умная, достаточно умная, чтобы молчать, достаточно умная, чтобы говорить, когда настанет момент. Даня ухмыляется одним уголком губ, отнимает руку от рта, подходит к стулу, сжимает спинку так, что пальцам больно. Что с того, что вместе лазили на заброшке? Дети ведь, друзья, все вместе делали, но менты по допросам затаскают.

— Мне на работу надо, — Даня соображает быстро, ищет, как выкрутиться или хотя бы отложить. До Даны были другие девочки, но Дана теперь не «до», она теперь здесь, она сейчас, и Дану хочется, а не других. — Ты несовершеннолетняя к тому же — а мне восемнадцать сегодня, я за совращение сидеть не хочу.

— Вот значит как, — шмыгает носом, стыдливо поправляет блузу, закрывая грудь, кутается как в броню, и голос набирает яда. — Приходи тогда на день рождения в эту субботу. Это не вопрос, кстати.

Ухмылка у Дани выходит горькая, смешок царапает горло. Надо же. Нет, знал — не лань, не глупое травоядное, но чтобы так, чтобы метить в горло клыками молочными и ядом травить, — нет, все-таки дура, недостаточно умная,

просто

наглая

тупая

сука.

Знать зверя, на клыки глядеть — и вдруг самой в пасть лезть, дразнить мясом. Даня загоняет вспенившуюся ярость подальше в грудь, под самые ребра. Молодец, Настя. Ай, умница! Даня чуть поворачивает голову, глядит на размазанную тушь, пятна румянца на шее, и не чувствует ни страха, ни уважения — только брезгливое удивление. Думаешь, поймала зверя? Только руку убрать забыла — этот капкан нам обоим сломает кости.

Дерево спинки трещит под пальцами, зубы сжал до боли.

Прощаясь, Настя встает на цыпочки, закрывая глаза, подставляет мокрые от слез, припухшие губы, тянется к нему, ищет ласки, и Даня морщится едва заметно, отворачивается так, что горячий и влажный рот мажет по скуле, поцелуй — как грязь. Настя замирает, разочарованно выдыхает в шею, но Даня уже открывает дверь, вырываясь на лестничную площадку.

На остановке людно — уже обед, людям куда-то надо. Куда вам, блять, надо всем? Злость черная, как ночь, глубокая, как дно озера, и Дане хочется накричать на первого же прохожего, ударить, услышать хруст чужого хряща и заглушить шум в ушах. Он садится в пазик, прислоняется к ледяному окну. Дерматин сиденья изошел трещинами, автобус подпрыгивает на каждой кочке, как игрушечный.

Пиздец. Просто пиздец.

Только обрадовался, что Дана здесь, в городе, что спали рядом, что вечером увидятся — как Настя начинает требовать его к себе. Маленькая сучка, он зажмет между пальцев и раздавит, как букашку, но ничего, он продаст квартиру, схватит в зубы Дану и сбежит нахер из этого гнилого города, никогда не вспомнит ни улиц, ни серости, и будет постель, нега, и будет дом.

Хлопает подъездная дверь — доводчик не работает? — Даня поднимается на свой этаж, широко перешагивая через ступеньки. Ключ скребет в замке, дома тихо, несмотря на сквозняк, пахнет перегаром — Андрей храпит в коридоре, раскинув руки. Рот открыт — темный провал в зарослях щетины, из уголка на линолеум натекла вязкая лужица слюны.