Выбрать главу

Я не была готова, застал врасплох — но дай мне выжить сегодня, и ты пожалеешь об этом завтра.

— Здравствуй.

Голос молодой совсем, удар страшный, глухой — с этим звуком ломается кость, силуэт ведет, бывший муж оседает в снег. Дана смаргивает, глазам не веря: тень над ней шире, выше, крупнее, фигура совсем другая, в свете фонаря мелькает светлая макушка, Даня падает мужу на бедра, седлает, вдавливая весом в землю, кулак врезается в скулу — раз, голова бывшего мотается в сторону, черные брызги веером летят на белое. В нос — два, хруст хряща влажный, мерзкий, нос проваливается внутрь, касается кончиком щеки, в губы — три, и зубы срезают с костяшек мясо, он вслепую пытается вцепиться Даньке в лицо, в глаза, толкнуть в грудь, хоть что-то сделать; нет, не сделаешь нихуя, я тебя, тварь, в асфальт вкатаю, на твои мозги посмотрю изнутри, я тебя, тварь, кулаками, пока не начнешь хрипеть; ты как щенок скулишь и как щенок глядишь, удар, еще, удар, еще, еще, я вижу черным, я вижу красным, я ни черта не вижу — ты никому не скажешь, что я больной, что отбитый на голову, конченный, что любовь больная,

прости, прости, я тебя убиваю!

Я тебя убиваю, чтобы ты никогда

никому ничего ни словечка…

чтобы… произнести

КОСТЯ, ПРОСТИ!

Движение сбоку, Даня краем глаза косит на Дану и замирает вдруг, улыбается, как дурак, вот она — сбывшаяся мечта, моя будущая жена, ради тебя, Дана, я их всех — в гроб! Бедная моя лапочка, содрала ладошки, ударилась коленкой, Дана, я синячки зацелую, ранки и боли слижу, сяду у ножек и стану в глаза смотреть: только погладь, прошу! Только меня не бойся, тебя я не укушу!

Секунды хватает — мужик под Даней бросает кулак вперед, тяжелым перстнем подбородок рвет, голова Дани дергается назад, на снег плещет горячим красным. Бывший Даны сбрасывает Даню с себя — успел, сучка, — пинает в грудь и, хрипя, за сломанный нос хватается, изворачивается ужом, переворачивается на бок, не встает — куда там, — гребет снег руками, пытаясь отползти подальше.

— Псих… Ты псих… — булькает он, давится кровью.

Даня садится, опускаясь на икры задницей, улыбка на губах дурная, опасная, в руке сверкает лезвие, медь на зубах слаще сахара. Дана вскрикивает коротко, закрывает рот руками, прижимается лопатками к холодной и грязной стене дома.

— Ты, дядя, психа не видел, — поднимается медленно, ножом крутит, пробует рукоять. Только бы Дану не испугать, не дать сбежать; нам еще о многом поговорить нужно. Например, об этом типе из клуба, который терся членом о твою задницу, Дана, ну это совсем пиздец! Даня смотрит на Дану, с любовью почти, больной нежностью, делает шаг навстречу к бывшему мужу. Это он тебя, Дана, мучил? — Закрой глаза, Дана.

— Да черта с два, — бывший кое-как поднимается на ватные ноги, стоит, шатаясь, — А ты… — он харкает бордовыми сгустками в сторону Даны, злоба пересиливает боль, — ты в двенадцатой живешь! Жди гостей, шлюха!

Тьма прячет его быстро — беги, беги, сука! Я тебя найду, кровью ссать будешь! — телефон в кармане вибрирует раз в сотый уже, но Даня плевать хотел. Протягивает ладонь Дане, притягивает к себе — но дружески почти, хотя внутри все кричит: раскрой пасть, проглоти, съешь! Хрупкая, тоненькая, всхлипывает, снег с пальцев стряхивает, Даня жмется лбом к виску.

— Бывшего как зовут? — спрашивает хрипло, дышит часто от близости, от адреналина, от желания вогнать нож под ребра. Дана молчит, смотрит на подбородок. Даня слегка сжимает за плечи: — Дана? Имя!

— Д-дима, — Дана не отвечает сразу, испуг сглатывает. Белая, словно снег, снежинки на щечках тают, губы с трудом шевелятся. — Дима Бахтин… Кровь… У тебя кровь тут…

— Да ерунда, — пожалей меня, поцелуй. — До свадьбы заживет.

Даня Дану заводит в квартиру, прикрывает дверь. Даня спокоен, он стряхивает боль с руки; Дану колотит крупно, всем телом, зуб на зуб не попадает, она шубку прямо на пол сбрасывает, бредет по стеночке до комнаты, и дом не крепость больше, стены картонные, дверь — фольга. Тишина такая, что слышно тиканье часов, даже холодильник не гудит; за тюлем в окне крупные хлопья снега кружатся под фонарем. Даня усаживает на диван, опускается на корточки перед ней, горячие ладони кладет на икры, забирается пальцами под порванный капрон; с подбородка на ковер тянется густая багровая нить. Я бы тебя целовал везде, я хочу рядом упасть и в тебе пропасть — но надо себя удержать в узде и надеть намордник себе на пасть.

— Ты не бойся, Дана, — голос низкий, гипнотизирующий. — Пару дней он не сунется точно, будет раны зализывать.

— А если сунется? — вытирает слезы пальцами, дрожит вся. Лапочка моя.

— А если сунется… — в руках оказывается нож — с берестяной ручкой, в крепких ножнах, как положено, он подает ручкой вперед. — Держи. Зверей отпугивать.