Палец снова жмет на кнопку вызова, в коридоре раздаются длинные, тоскливые гудки.
Кому ты звонишь, Антон? Дане, звонишь, придурок? У тебя и номер ее теперь есть? Подсуетился, мразь, у подружки взял, которая в клубе Дану кинула, или пока я коробки эти сраные с газетками таскал, цифры выпросил? Звони-звони — пока ты здесь спирт глушил, я Даночку уложил, я ее приласкал коленочки, целовал в щечку, я ее себе вымолил, я ее себе выстрадал, и тебе, урод, я этот мобильник в горло суну, кулаком пропихну в трахею, пока сам не загудишь, тварь.
Он едва не делает шаг вперед — Настя впивается в локоть, шипит «Пойдем», тянет, как собаку за поводок.
Даня сжимает челюсть, и зубам больно.
Заходят в комнату: Леха уже надрался и, завалившись набок, пускает слюни на плюшевую обивку дивана; Юля, щелкая жвачкой, сидит на корточках у табурета и щелкает музыку во «Вконтакте»; Дашка, медленно двигая челюстью, жует размякшие тарталетки с сыром и чесноком. Даня бы с удовольствием перекусил — это барахтанье с Андреем утомило до чертиков, но на столе осталась пара тарелок с заветренными розовыми кругляшами колбасы, вонючие тарталетки, ложка «Селедки под шубой» (тоже вонючей), половина салатницы «Мимозы». Клеенчатая скатерть, вся в липких разводах апельсинового сока, мятым уголком касается пустых бутылок водки, составленных в ряд под столом. Даша пытается держать спину прямо и сфокусировать взгляд, но тяжелый декоративный крест, утонувший в черных кружевах блузки, тянет вниз, и Дарья клюет носом. Качнувшись, она прожевывает сырную массу, майонез остается на темной подводке губ.
— Юль… Поставь нормальное что-нибудь. Мэнсона там… или «Отто Дикс»…
Юля подтягивает джинсы, прикрывая кружево стрингов, строчка «Они дружили просто, но потом сложилось так, что…» обрывается следующим треком.
— Омг, иди в склеп свой и там херню эту слушай с дружками своими, которые собак режут, — ворчит она, стуча пальцем по сенсорной панели ноута. — Ща нормальный трек будет. «Моранди», «Энджелс» — их на «Бридж Тиви» до сих пор крутят. Во, тема.
— Зашквар собак мучить, — Дарья икает, прикрыв рот рукой с черными ногтями, — я тебе отвечаю, не мы это, сто раз тебе говорила.
— Жесть, — Юля поднимается, пританцовывая, пальцы с нарощенным френчем обхватывают синюю кружку с золотым знаком зодиака и буквами «Скорпион». Она делает глоток — и губы уточкой, втягивает щеки, густо намалеванные темными румянами, больше похожими на загар, салютует Дане. — Дань, может, разок выпьешь?
Ноготки Насти впиваются в локоть сильнее.
Вот же сучка ревнивая.
— Отстань от него, Юль. Ты же знаешь, он не бухает.
— Так пусть садится, тут вон салаты еще остались.
— Не, я пас, — отвечает Даня и кивает Насте: оставайся с девчонками. — Я чаю себе налью.
Настя тут же хватает за руку, жмется к боку, подбородок упирается в плечо, тараторит беспокойно — нервничает, наверное.
— Там мясо по-французски в холодильнике еще, я могу в микроволновке разогреть, Дань, хочешь?
Даня качает головой, высвобождает руку — как лапу из капкана, ну до чего девка прилипчивая, а? Проходит мимо ванной и туалета на кухню — тут полумрак, свет из прихожей едва достает до стен. Помещение просторное, наверное, метров девять, не меньше, не «вагон», как у Дани. Холодильник облеплен магнитами, которые прижимают Настины рисунки на 23 Февраля и 8 Марта, фото усатого дяди Миши в обнимку с дочкой.
На подоконнике, упершись пятками в батарею и закрыв широкой спиной серебристые снежинки на стекле, сидит Турсын — его Даня едва помнит: из параллели, ушел после в вечернюю школу еще в восьмом классе с дневником, полным двоек и «энок» за пропуски. Рядом примостился Вадик из 10Б — он, скорее всего, Турсына и притащил. Пахнет горячим из духовки — и чем-то дурманящим, тем самым, Даня встает к кухонной тумбе, краем глаза замечает обрезанную полторашку с целлофановым мутным внутри пакетом. Чиркает спичкой — ш-ш-ш-шрк — огонек красный, поворачивает ручку плиты — огонек синий, как цветок, лепестки георгина, лижет темное днище чайника.
— … ну и вот короче, — Турсын зажимает зажигалку в ладонях между колен, глаза бегают, — этот долбоеб на поезд сел, его, ясен пень, взяли. А я двинулся — там от Петухово, ну ебать, километров десять…
Даня слушает про густой, молочный туман на мокрой от росы траве, про розовую полосу неба вдалеке — ночью точно возьмут, ночью пограничники шмонают хорошо, утром вроде расслабленнее; слушает про дрожь до самых костей от холода. Слушает и думает о гудках в черном слайдере Антона. Ей звонишь или нет? Да даже если Дане — я лично ее в постель уложил, ей снюсь я, и она тебе не ответит. Даня слушает и думает про разбитое в кашу лицо Димы, и приятно зудит в костяшках; слушает и думает про пакеты с месивом из собачьего мяса на заброшке, где нашли Костю, — и при чем тут Даша; слушает и думает про дерьмо в штанах Андрея — выдержали ли резинки, или придется замывать и это. Слушает и открывает кран, выдавливает зеленую густую каплю «Аоса» на ладонь, намыливает руки и сует под горячую воду, тщательно вспенивает, промывает между пальцами, трет фаланги, ногти.