Обернув ручку чайника полотенцем, Даня заливает кипятком кофе, черная жижа крутится воронкой. Звонок в дверь заставляет замереть, Даня медленно поворачивает голову в сторону коридора. Менты? Труповозка? Так рано? Невозможно.
В глазке маячит коричневый пиджак на серую футболку. Точно. Ты же следователь. Так быстро примчался — спустился с этажа выше, а? Дозвонился, значит? Блять, теперь и горе отыгрывать не придется. Даня распахивает дверь — и Антон удивленно присвистывает.
— О как, — проходит мимо, задевая Даню плечом. Хозяйский такой, уверенный шаг. Дане что-то мерещится в лице его, но в полумраке не разглядеть, в голове шумит ярость. — А я все думал, где я тебя видеть мог. Лет пять, наверное, назад здесь были, а?
Идут по коридору, Даня семенит следом, голос старается сделать жалким, но он едва не рычит.
— А вы… У соседки моей были, да? Поэтому так быстро?
Мужчина не оборачивается, шагает прямиком к комнате Андрея — дорогу помнит.
— Был.
— А что делали?
Антон толкает дверь — без перчаток, кому вообще интересна смерть алкоголика? Сотни таких случаев по городу, какой тут криминал может быть? В лицо бьет спертым и тошнотворным, но Антон даже не морщится, смотрит на Даню, словно тот глупость какую сказал, желваки ходят.
— Кроссворды разгадывали.
В комнате полумрак. Андрей висит, лицо совсем оплыло, стало черным, треники пузырятся в коленях, дерьмо под ногами засохло. Антон глядит на висельника с минуту, достает красную пачку «Святого Георгия», делает из рук колодец и чиркает спичкой. Даня стоит в дверях, прижимая к груди кружку с остывающим кофе.
— То есть ты пришел, а этот че? — Антон кивает на труп, выдыхает дым, стряхивает пепел на пол. — Уже так висел?
— Да я же не заходил к нему, зачем, — бормочет Даня, глядя в пол, хочет сделать глоток, но одергивает себя: нормальные, наверное, в такой обстановке ни пить, ни есть не стали бы. Но он ненормальный, ему этой кружкой Антошку забить чешется. — Думал, во сне обосрался, вот и воняет. Он же под себя ходит, когда нажрется. Я у себя форточку открыл, дверью хлопнул поплотнее, и нормально. Спал.
Антон затягивается, выпускает тонкую струю дыма прямо в сторону Андрея. Оглядывает убогую обстановку: голые стены, подоконник в пыли, матрас в желтых разводах на полу.
— Что-то, пацан, вокруг тебя все как мухи мрут. Сначала Анна Васильевна…
— Кто?
— Мать твоя, — Антон поворачивает голову, смотрит, как Даня отпивает кофе. — Кто хоронить будет?
— Родня у него есть. В деревне где-то. Пусть они и занимаются. Мне-то какое дело? Я ему никто.
Антон хмыкает, стряхивает пепел на пол.
— Ты к людям-то вообще хоть что-то чувствуешь?
Даня смотрит на синие руки отчима, на полоски от ногтей на вытянутой шее. Было в нем хоть что-то людское, кроме мяса и крови?
— К человеку — чувствую, — отвечает тихо.
Антон скользит взглядом по узкой комнатушке, делает последнюю затяжку, наклоняется и тушит бычок прямо о матрас, оставляя черную язву.
— Душно тут у вас, — говорит вдруг. — Тесно. Понятно, почему так, — кивает на Андрея, — зверь в клетке гибнет.
Звонок разрывается трелью — Даня неспешно отпивает кофе, он про милицию вообще не думает, в нем все заледенело, он двигается машинально, как робот. У нее, значит, был. Кроссворды разгадывали. Нет, она не предала, конечно, она ведь ничего о чувствах не знает толком, не знает еще, что моя, но скоро узнает, скоро я тебя, Дана, так к себе привяжу, что плакать станешь и в руки ко мне проситься. А Антон — пф, мелочь какая, разве это любовь была бы, если бы я от тебя отвернулся после такой ерунды? Мы будем вместе, и этого ничто не изменит.
Просто Антону переживать стоит, если было что.
Если между нами преграда, я ее по кирпичику разберу — я не оставлю стен, я войду.
Звонят еще раз — наряд, скорая. Сейчас начнется цирк. Истопчут все, сроду ботинки не снимут, хоть бы бахилы надели, скоты. Потом замывать все сто лет, ох.
— Открывай давай, че встал-то? — командует Антон, — стоит, главное, блять, с кружкой этой. Тебе кафе тут, что ли? Варенья к чаю принести?
Через пять минут квартира превращается в проходной двор: топот, треск рации, вспышки фотоаппарата, громкие голоса, даже смех. Даню вытесняют на кухню. Антон устроился на подоконнике, поближе к банке с окурками, Даня стоит, прислонившись к стене, скрестив руки; молодой опер с обветренным лицом размашисто записывает.