Выбрать главу

Спустя три смены перчаток комната перестала выглядеть как свинарник, матрас отправился на помойку. От Андрея не осталось даже мусора.

Пары смеси «Санокса», хлорки, уксуса и лимонной кислоты выжгли слизистую в носу, горле — и кашель до сих пор рвет легкие. Даня открывает дверцу интеллигентно урчащего «Электролюкса», раскладывает продукты. Погода кажется теплой только из дома, пока глядишь на снежок, прилипающий к стенам, но на деле из-за влажности мороз жуткий. Даня вытирает текущий с холода нос и кладет на полку куриное филе на подложке. Потушит на ужин в томатной пасте, отварит макарон, сделает бутерброды с сыром — его подплавит в духовке, чтобы стекал по ребру батона. Закашлявшись, Даня вдруг морщится от позора, вспоминая, как застыл перед вывеской «1000 мелочей», — на полном серьезе планировал зайти и купить свечи. Ха-ха! Свечи, блять, и курица с макаронами.

Чересчур. Подумает, что я щегол какой-то.

Пальцы нащупывают в пакете бумажную коробку. Мюсли, с шоколадом и фундуком, стоит такая триста с чем-то рублей. Для Даны — не жаль вообще, ни семи тысяч на цветы, ни трех сотен на завтрак, он бы вообще деньгами ей слезы вытирал, как платочком. Это ведь просто бумага, только вот побольше бы таких бумажек в кошельке, а то похудел с такими тратами. Но ничего. Скоро налички на все хватит. Даня ставит мюсли на стол, к банке кофе. Денег не жалко — жалко, шкафов нет, как у Даны дома. Вот бы она вышла к нему, теплая еще ото сна, с красной полосой от подушки на щеке, вот она потянулась за мюсли, встала на цыпочки — и футболка бы задралась, обнажая белье, и Даня бы сел на колени, повел ладонями с напряженных икр к бедрам, прижался губами к молочным и мягким ягодицам.

Ах, Дана, у меня к тебе такой голод! Я бы кусал, пил — пировал, широким ртом вел, вкус слизывал, растирал языком о нёбо, я бы тобой наелся вдоволь. Блять, ну за что эта пытка! Почему так корежит, откуда ломка? Ты ведь теперь в моей квартире!

Даня прижимается лбом к косяку двери, ведущей к бабушке в комнату. Он не помнит, как тут оказался, — просто мягко и деликатно хлопнула дверца холодильника, и ноги сами понесли к покойной бабке под дверь. Дана пришла утром, бросила на диван пакет из «Магнита», обозначила территорию — и теперь нельзя туда, теперь эта дверь ведет к Дане в комнату.

Ключ в кармане весит тонну, ключ жжет кожу сквозь ткань кармана — и ключ оказывается в руке.

Запереть.

Завладеть.

Зацеловать.

Дождаться, когда локоны темным нимбом разложатся по подушке, повернуть ключ, положить на язык — сглотнуть, чтобы упал в желудок, окислился и разрушился.

Пол скрипит, когда Даня входит, переступая с пятки на носок. За стеклами чехословацкой стенки, где раньше звенели салатницы и фужеры, теснятся книги. Воздух — колючий, Даня выморозил комнату, чтобы стало свежо, открыл окна настежь. Ковер глушит шаг, и Даня замирает посреди комнаты, уставившись на диван. Тот застелен новым, хрустящим бельем, вызывающе белым в сравнении с пожелтевшими от времени обоями. В руке зажат шарф, он теплый, он пахнет дорогим парфюмом, он снят с шеи Даны и еще помнит аромат молочной кожи. Сладкой, как мед и взбитые сливки. Даня медленно, как во сне, подносит шарф к лицу, вдыхает шумно, зарывается носом, прикрывает дрожащие ресницы, и его ведет — как же, блять, голову ведет.

Пальцы подрагивают, шерсть колет щеки, Даня высовывает язык — сладкой, как мед и взбитые сливки, — касается кончиком ткани, ведет плашмя, приглаживая ворсинки. Язык прячется между влажных губ, за стеной зубов, взгляд плывет, колено медленно опускается на постель. Даня ложится боком, кладет шарф на подушку, рядом с лицом, губы дрожат — и он делает жадный вдох, рука ныряет под черту ремня, пуговица давит кожу. Молния жужжит, расходится, член ложится в ладонь — тяжесть органа, нежность плоти; твердость камня и жар костра, все сжирающего внутри. Пальцы сминают в кулак головку, ведут вниз, до лобка, скользят подушечками по вздутым венам, несущим к навершию кровь, поднимаются снова и нить уздечки дразнят. Даня жмурится и скулит, закусив губу, шерсть шарфа колется и кусается, трет щеку до красноты, и хочется плакать,

говоришь, что я маленький, но быть большим = уметь принимать решения, и я все решил, я люблю тебя, Дана, так люблю, ты и представить себе не можешь! Мне так хочется быть в тебе, в тесном бархате жара внутри нутра, хочется быть над тобой, в черноте твоих глаз тонуть, быть с тобой — негу с плеч, нежность с губ ртом своим зачерпнуть. Скажешь — школьник, и не могу описывать книжно, пафосно и красиво, чувствовать глубоко; но кожа твоя — сладкий мед и белое молоко; я у колен твоих падаю наповал — я колени твои вечность бы целовал;