Выбрать главу

— Дана, — он улыбается белозубо, вниз не глядит даже, ее ладошку слегка сжимает. Теплая и живая, вот и я, Дана, и я тебя обожаю.

Дима уже отползать начал — опустился на четвереньки, руку прижал к горлу, держит жизнь внутри, путается под длинными ногами. Еще один таракан. Он пытается пролезть к двери, открыть, им движет один инстинкт — сбежать, спастись, наверное, думает, что все кончилось: добро побеждает зло и позволяет монстрам в тенях скрыться. Ведь добро милосердно, в фильмах и сказках злодей никогда не получает сполна — ему воздается не справедливостью, так, мелкой карой закона, пять лет тюрьмы в приговоре и три реальных с выходом по УДО.

Только, Дима, монстр не ты и добра тут нет.

Рукоять нагрета теплом ладони, скользит в руке, Даня перехватывает покрепче. Дана заваливается к стене, зажимает уши, глаза закрыла.

Не плачь, не нужно, больше не будет страшно.

Он с силой ударяет ступней по лопаткам Димы, вбивая в пол, заставляя тело пластом упасть. Опускается сверху, садясь на спину, кладет на лоб руку и вынуждает вздернуть лицо, рана, зажатая пальцами, что-то булькает, Дима то скребет по линолеуму ногтями, то машет кулаком вслепую.

— Тише, — просит Даня почти ласково.

Лезвие вклинивается промеж пальцев, как лом в замок, но Дима, плюнув на боль порезов, отталкивает и закрывает дыру ладонью. Размах широкий, сталь пробивает кисть, крик достигает пика и умирает ревом. Даня от усердия сжимает зубы, толкает дальше, что-то внутри чавкает и скрипит, будто трещат куриные косточки. Парень тянет в сторону за рукоять, но нож упирается, скрип металла разрезал слух — видимо, точится лезвие о звено цепочки, все в Диме противится смерти. Пилящее движение — вверх и вниз, — и острие срывается, скрежещет по позвонкам, перепонкам пальцев, летит, как в горячем масле, до самого уха. Разрез выпускает волну за волной — черные, жирные, и парящая лужа становится алым морем. Ладонь на лбу оттягивает голову, и теперь Даня может взглянуть в лицо — глаза вылезли из орбит, белки затянуты красной сеткой. На губах розовеет пена, они движутся снова и снова в двух слогах «больно», но связки давно обрезаны, и нет даже шепота, только шок и агония. Ноги по полу молотят дробь и вдруг затихают с последней конвульсией, иссякает фонтан из глотки, гибнет ленивым, тяжелым толчком. Даня встает — и Димина голова с влажным стуком падает на пол, поставив точку.

Даня втягивает воздух — хорошо, этот не обосрался, обмочился только, но запах крови перебивает все. Сердце поднимается к горлу, стучит во рту, бьется о небо, стремится выпрыгнуть вместе с рвотой. Мышцы предплечья забились, Даня с трудом разгибает пальцы — красный блестит глазурью в тусклом и желтом свете, промокшие джинсы к коленям липнут. Шума много, возни — ладно, соседи к чему только не привыкли — им это копошение до фени. Забавная штука жизнь. Внизу, наверное, чаи гоняют — там живет мама-одиночка с недавно родившейся дочкой, Даня давно помогал с коляской, в это время нянчиться к ним приезжает бабушка; наверху, у двенадцатой, где Даня сидел в засаде, пахло картошкой, жареной с луком, — время ужина.

Люди верят в разумность, замки на дверях и участкового; они мешают сахар, стуча ложкой по краю чашки, слушая хрень про упавший доллар по Первому каналу, прибавляют звук, чтобы заглушить стук от соседей сверху. Пока в одной квартире агукают над младенцем, во второй — варят дезоморфин, стоя у плиты на коленях, ведь гнилые ноги, съеденные «крокодилом», давно не держат. Такой дружок Ани как-то бывал на кухне — Даня едва запах йода вывел, даже Андрею эти варщики не по душе пришлись. Все всё слышат, но придавать звуку плоть не станут. Любопытство наказуемо, равнодушие — залог спокойных лет жизни, пока не рванет на бане бутылка с бензином, оставленная без присмотра из-за прихода.

Если уж без метафор — пока ребенок, о котором следовало сообщить в опеку, не вырастет и не отпилит какому-нибудь Диме голову.

Это два разных мира — тот, где собираются семьей за ужином, и тот, где на ужин — стопка, — и один другому в рот заглядывает, завистник. Даня перешагивает через тело, чуть не поскальзывается в крови, садится перед Даной на корточки и, когда она пытается посмотреть в сторону, за подбородок возвращает лицо к себе.

— Ты молодец, Дана. Ну, чего ты? — он наклоняется низко, шепчет почти у губ, — сейчас иди, пожалуйста, к себе в комнату, ладно? — ладонью находит сумку, сжимает мягко. Никому ты звонить не станешь. — Я уберу тут все.

Отстраняется. Глаза темные — глаза бешеные, Дана всхлипывает, Даня берет ладонь в свою, переплетает пальцы. Это скользко и горячо.