Выбрать главу

— Еще, Саня… — Антон облизывает губы, морщится, вытягиваясь и ощупывая ребра, — если я к двенадцати ночи не наберу… Берешь парней — и сносите нахер дверь в девятой квартире. Понял?

— Да понял я, понял. Оформим как угрозу жизни сотрудника, — Саня качает башкой и уходит, плотно прикрывая дверь.

Антон снова закидывает ноги на стол, тянется к красной пачке «Святого Георгия», выбивает сигарету с ярким оранжевым фильтром, зажимает уголком губ. Чиркает зеленая пластиковая зажигалка, ребра ноют при глубоком затяге. Смешно сказать — драка. Мальчишка просто воспользовался эффектом неожиданности, но даже так Антон оказался сильнее. Покалеченный одноклассник, пепелище, которое осталось от лучшего друга, пропавший мужчина — факты против того, что заметил сам Антон: олимпиадник, золотой мальчик, который краснеет от шеи до ушей, когда Дана жмется ртом к щеке. Ладно, Костю, может, и не сам — но мог видеть, раз в тот день играли на заброшке вместе; но что с Димой?

Покажу, где Дима.

Мог испугаться. Приехал, значит, Бахтин Дмитрий Олегович, начал в приступе ревности слюной брызгать, качать права. Данечка схватил табуретку или нож с кухни, пырнул со страху. Куда же Данечка против Бахтина Дмитрия Олеговича? Теперь сидит, обсирается, труп, наверное, в подвал спустил. И в штаны от страха — вот и решил поиграть в крутого, Данила Багров недоделанный, знает, что капкан захлопнулся и веревка вокруг горла стягивается, поэтому и обещал повинную. Антон стряхивает сизую пыль с папиросы в пепельницу, снова долго и со вкусом затягивается, давит окурок о стекло.

Ему не страшно. Антон пойдет к арке, табельное возьмет, конечно, но использовать не придется — он уверен. Это ведь не задержание — так, уроки жизни зарвавшемуся молокососу. Просто прижмет щегла к стенке и популярно объяснит, что такое статья сто пятая и строгач. Даня будет скулить, сопли на кулак мотать, выдаст, куда спрятал тело, подпишет чистосердечное. Потом Антон как-нибудь вымолит у Даны прощения за это неосторожное слово, которое он бросил из злости — ну, может, немного и ревности. Признаваться, что ревновал к сопляку, не хотелось даже себе — у пацана, ясно, тело, гормоны, хер стоит, наверное, как камень. Но Дана же не дурочка на такое вестись. Это малец ревнует — по-черному, аж пелена глаза стелет. У меня погоны, возраст, профессия такая… Опасная, женщины на мужчин в форме падкие. Бок снова ноет: в броске парнишки не было страха или попытки защитить, только голое, абсолютное бешенство. Антон снова тянется за пачкой, но замирает, не коснувшись, хмурит лоб, вспоминая.

Вот он спускается на вызов — жмур, самовыпил, обои на стенах в бледную розочку, Даня глядит исподлобья и вдруг выдает странный, неуместный вопрос: «А вы у соседки моей были, да? Что делали?»

Антон откидывается на спинку, так и не вытянув сигарету. Неужели тогда? Он поднимается, идет к выходу. Хорош гадать. Сегодня ночью он выбьет из Ромео не только признание по Диме, но и всю его ебаную спесь.

Вечер спокойный, тихий. Сейчас бы с работы домой спешить, к жене под бок, да только не сложилось как-то; все какие-то интрижки, съем на ночь в баре, а так, чтобы серьезное что — так оно как-то из рук утекло само, ускользнуло, извернувшись змеей; а может, и вытянул кто, украл, пока ебалом щелкал. Кто-то помоложе, крепче, с каменным, блять, хером. Воздух после вчерашних морозов, злых, режущих грудь, потеплел; с темного неба, залитого оранжевым заревом, валит крупный, влажный снег. Он оседает на низких железных оградках возле дороги, тает на щеках, липнет к ресницам, ложится на плечи тяжелыми погонами. Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок. Антон шагает быстро, торопится, изредка трясет башкой, скидывая снежок. Желтый свет фар разрезает белую завесу, и мимо Антона, в арку двора, медленно вкатывается черный двухсотый «Крузак», широкая шина давит тропу, и в водителе мерещится знакомый профиль. Игорь Шишков, папа Даны. А он-то какого хера тут… Сейчас? Ладно. Мало ли в городе черных джипов. Да и не может разве отец к дочери в гости приехать? Антон всматривается во двор, пытаясь увидеть «Пежо» Даны, узнать, здесь ли она, но машины нет; он останавливается у арки, прямо на границе света. Впереди — десяток метров черного зева, в нос бьет запах мочи, в таких местах всегда справляют нужду нарики (впрочем, добропорядочные граждане тоже). Антон заходит глубже, останавливается почти на середине.

— Ну, где ты? — бросает в темноту, и эхо отскакивает от промерзшего бетона. — Выходи, поговорим.