— Земли?
— Развиваются. Дороги чинят. Порты расширяют. Урожаи стабильные. Народ живёт лучше, чем раньше. Жалоб почти нет.
В комнате повисла пауза.
— Личная жизнь? — спросил он наконец.
— Вокруг неё много людей. Молодые дворяне, старые дома, желающие породниться. Но… — шпион чуть помедлил, — никаких слухов. Ни явных фаворитов, ни тайных связей. Со всеми одинаково ровна.
Крейнар отвёл взгляд. В голове всплыло её лицо — спокойное, сосредоточенное, без привычной для женщин при дворе суеты. Он вспомнил, как легко она уходила от разговоров, как никогда не оправдывалась.
Слишком спокойно. Слишком уверенно.
— Свободен, — сказал он.
Шпион исчез так же тихо, как появился.
Крейнар остался один. Он подошёл к столу и взял карту империи. Фроствальд был отмечен аккуратным штрихом — не самым большим, но теперь заметным.
Собственная охрана. Собственный флот. Люди, преданные лично ей.
Он не был наивен. Он видел, как начинаются проблемы — не с мятежей, а с эффективности. Слишком успешные вассалы рано или поздно начинают думать, что справятся и без надзора.
Крейнар сжал карту пальцами.
Отец ею доволен, — подумал он. - А это — самое опасное. Пора действовать.
Брак был простым решением. Почти изящным.
Выйдя замуж, Эльвисса перестанет быть тем, кем является сейчас. Не маркиза с собственной волей — а жена. Чья-то. Даже если формально титул останется при ней, на деле всё станет иначе. Муж будет говорить от её имени, подписывать бумаги, принимать гостей. Любое её решение будет требовать согласия мужа, а любое проявление самостоятельности станет неприличным.
Он знал это слишком хорошо. При дворе такие вещи не обсуждали вслух, но понимали все.
А главное — она перестанет быть частью императорской семьи. В первую очередь - не дочь императора Айсгрима, а супруга какого-нибудь графа или герцога. Связь сохранится, но станет… размытой. Удобной для всех.
Кроме неё самой.
Крейнар усмехнулся. Мать будет довольна. Очень. Слишком долго она терпела само существование Эльвиссы — признанной, но неудобной, живое напоминание об измене мужа. А теперь она ещё и успешна, любима в народе, самостоятельна. Это раздражало императрицу. Брак всё расставит по местам: законная кровь — здесь, незаконная — там, под мужем.
Он представил, как мать кивает, услышав предложение. Как скажет, что это «разумно», «естественно», «давно пора». Как подберёт кандидатов — достойных, безопасных, обязательно лояльных двору.
И как отец… отец задумается.
Крейнар знал, что Айсгрим гордится Эльвиссой. Знал — и именно поэтому действовать нужно осторожно. Не давить. Не требовать. Просто посеять в голову отца правильную идею.
Он остановился у стены, прислушиваясь к собственным мыслям, выстраивая их так же тщательно, как когда-то выстраивал аргументы на уроках риторики.
Давить нельзя. Отец не терпел прямого нажима — особенно, когда дело касалось Эльвиссы. Слишком много в ней было того, что Айсгрим считал своей ошибкой… и своей ответственностью.
Нужно было говорить иначе. Он уже видел, под каким углом подать мысль.
Не власть.
Не армия.
Не флот.
Забота.
Женщина не должна быть одна — так говорил двор, так говорили жрецы, так говорил сам Айсгрим, когда хотел выглядеть праведным. Семья, дом, дети. Женское счастье — удобная формула, за которой прятались самые разные решения.
Крейнар медленно выдохнул.
Сахраван не обсуждали вслух. Никогда. Ни словом, ни взглядом. Но это знание лежало между ними тяжёлым, неудобным камнем. Эльвисса вернулась оттуда иной — не сломленной, нет, но закрытой. Осторожной. Отстранённой.
Сестра больше не тянулась к мужчинам. Не искала брака. Не давала поводов для слухов. При дворе это выглядело как холодность, как гордость, как странная прихоть женщины, слишком увлечённой делами.
Но он знал: причина была другой. Они оба знали. Отец — знал. Он — знал. Возможно, знала и императрица.
В Эстромаре ценили чистоту не только репутации, но и тела. Женщина, утратившая невинность до брака, автоматически теряла все. Неважно, при каких обстоятельствах. Неважно, по своей ли воле. Закон и вера не различали оттенков.
После замужества многое менялось. Связь с мужчиной, стоявшим выше её мужа по положению, не считалась позором — ни для неё, ни для супруга. Такой союз воспринимался как часть иерархии, где слабый служит сильному.
Иным было отношение к тем, кто смотрел в сторону равных. Или, что считалось еще более худшим, стоящих ниже мужа по знатности и достатку. Это уже называли преступлением: против семьи, против мужа, против установленного в государстве порядка. Закон и вера здесь тоже не допускали оттенков.